В которой Эдуард Громобоев, проиграв в политической борьбе,
осознает, что, очевидно, наступил конец его военной карьеры…
Много чего случалось на встречах с избирателями: Громобоеву и его новым товарищам угрожали подкупленные братки, хамили милиционеры, запугивали чиновники, но народ в
основном одобрял и поддерживал. Шансы, как казалось Эдику, росли день ото дня. К концу второго месяца после старта
кампании от перенапряжения хлынула носом кровь, сказалась моральная и физическая усталость. Капитан Громобоев
понял, что моральный и психологический груз, взваленный
на одни его плечи, неподъемен и он дошел до ручки.
Кандидат решил сделать паузу и остановиться, все равно
одно-два выступления перед сотней жителей в последний
день большой роли не сыграют.
Итак, предстояла решающая
битва — участие в теледебатах, и на этом финиш. Далее слово за населением — люди проголосуют, а избирательные
комиссии подсчитают. Эх, наивный, забыл он золотое изречение вождя всех народов Сталина — не важно, как голосуют, главное — кто и как голоса считает.
На теледебаты Громобоев отправился с доверенными лицами — двумя приятелями по войне Захаром Сергеевым и
Игорем Старухановым, а третий товарищ — Герой Советского Союза Юрка Жуков — не пришел. Кто его знает почему: может, струсил, может, опять запил…
Эдик думал говорить на одну тему, отработал доклад, но
в день перед эфиром резко переделал программное выступление. Накануне генеральный секретарь правящей партии
коммунистов объявил, что решил баллотироваться в президенты, новые выборы назначили по иной процедуре: голосованием в Верховном Совете, а не всенародно — это
важнейшее решение отдали на откуп сотне отобранных и
прикормленных депутатов. Естественно, депутаты-коммунисты выдвинули от партии лишь одну кандидатуру — генерального секретаря М.С. Горбачева, а раз других зарегистрированных партий нет, то и иных кандидатов нет! Был,
правда, один самовыдвиженец, но он не в счет, выступил с
места, дружно осмеяли, и фарс продолжился дальше. Этот
дерзкий, бесцеремонный демарш красного лжедемократа
разъярил обнаглевшего от свободы капитана, и он все десять минут своего эфирного времени посвятил нападкам на
генсека: дал гневную отповедь ползучему захвату власти.
Узурпатор! Бонапартизм!
Эдик был хорош и лишь раз невпопад ляпнул — о коррумпированных руководителях среднеазиатских республик,
назвав их вождей «раисами» (раис — по-восточному — начальник), но многие его недопоняли, как выяснилось позже,
и восприняли слова как личный демарш против супруги
будущего президента, против Раисы Максимовны.
Ну да бог с ними, хотя эта семейная тема была любимой
у политиков с обоих политических флангов, супругу генсека
критиковали отовсюду. Но конечно, даже дискредитация партийного вождя была не самой крамольной, еще большая крамола из уст Громобоева прозвучала в виде набора нескольких
лозунгов: деполитизация и департизация армии, отмена шестой статьи Конституции о руководящей роли КПСС, введение частной собственности на землю и узаконивание рыночных отношений.
Если бы три месяца тому назад Эдуарду
предложили бы подписаться под набором этих тезисов, он
наверняка бы отказался, слишком радикальными и антикоммунистическими были идеи. Но за короткий период дружбы
с демократами и антисоветчиками Громобоев окончательно
прозрел (с кем поведешься, от того и наберешься), самостоятельно составил либеральную программу.
Теледебаты транслировались не только на город и область, но и почти на всю европейскую часть страны. Эдуард
говорил, говорил, говорил напористо, с воодушевлением, без
остановки, а внутри у него потихоньку екало и холодело от
осознания собственной дерзости, с которой он обрушился
на правящую партию и ее правительство. Но с другой стороны, он чувствовал прилив гордости за себя — он выдавил
из себя раба, он убил «дракона».
Итак, телеэфир завершился, и силы окончательно покинули кандидата в депутаты. В день выборов он весь день
провалялся на диване, лишь под вечер собрался, заставил
себя подняться и сходить проголосовать за себя, любимого.
Однако к финалу кампании, согласно опубликованным социологическим опросам населения, стало понятно, что шансов победить нет, ведь, судя по мощной административной
и финансовой поддержке из области, выиграть должен был
либо чиновник Ворфоломеев, либо красный директор Трусовец.
Для того чтоб им противостоять, надо было хотя бы объединиться с друзьями-соперниками: кооператором, правозащитником, журналистом и двумя учеными. Если бы они
снялись и поддержали кандидатуру реально сильнейшего —
были бы шансы победить. Но никто не захотел сделать шаг
к переговорам, да Эдик и не настаивал, не предлагал. Один
как бы, между прочим, сказал, что ему надо отчитаться перед спонсорами за вложения средств, двое не могли сойти
с дистанции из-за научных коллективов, к тому же один
профессор представлял национальное меньшинство, в прошлом гонимое и репрессированное, а самый близкий по
духу соперник Олег Игоревич выразился примерно так: «Не
прощу себе досрочного отказа от завершения участия в первых демократических выборах. Безмерно рад выпавшей возможности быть сопричастным к этому историческому событию, о котором мечтал всю жизнь!»
Эдик был бы последней су@кой, предложи он Иванцову
капитулировать. Капитан не имел морального права настаивать и лишать человека мечты всей жизни! По раскладу
выходило, что победа ускользает. А ведь Громобоев ясно
представлял себя в Совете депутатов республики, законотворцем, вершителем судеб страны, поэтому отказываться в
пользу других тоже не пожелал, тем более понимал, что в
случае провала он, вероятно, обречен на изгнание из академии, а то и из армии.
Поздним вечером Эдик купил у таксиста за двойную
цену бутылку водки и до полуночи пил с Палычем под разговоры: тесть обожал обсуждение глобальных вопросов внутренней и внешней политики. Заснул с трудом, и ночью
снились попеременно то эйфория победы и поздравления,
то кошмары поражения и ругань начальников.
Утром Громобоев позвонил в избирательную комиссию
и узнал предварительные итоги: убедился в своем ожидаемом поражении. Хотя, впрочем, результат был неплохим: не
вложив в выборы ни копейки из семейного бюджета, он
умудрился занять третье место и набрать более сотни тысяч
голосов. Впереди ожидаемо и с заметным отрывом были оба
партократа, которые и вышли во второй тур, но его исход
мятежному капитану был уже неинтересен.
Эдик почесал затылок и намекнул тестю на выпивку, тот
с радостью метнулся в магазин, вернулся через два часа, и
они обмыли поражение. Эх, а ведь не хватило такой малости — десяти тысяч голосов! А если бы объединились… и
новые приятели уступили в его пользу? Но что говорить,
история не терпит сослагательного наклонения, и поэтому —
«горе побежденным»!
Громобоеву стало невероятно досадно. Ну что же такое
происходит! Почему всегда чуть-чуть не везет? Постоянно
именно чуть не хватает! Чуть не стал Героем Советского
Союза, но что-то не сложилось, чуть не стал досрочно майором, чуть не стал депутатом Верховного Совета! Вечное
чуть-чуть! Какая-то систематическая невезуха!
Но, с другой стороны, были и другие примеры: было и
положительное чуть-чуть. Например, на войне несколько
раз чуть не погиб, но не убило же! Чуть не замерз в снегу в
горах, но не замерз! Чуть не зарезали, но не зарезали! Чуть
не попал в психушку, но не попал же! Выходит, не все так
плохо? Фифти-фифти, пятьдесят на пятьдесят?
За три суматошных месяца утекло много воды: полка уже
не было — окончательно расформировали, быстрыми темпами
создавалась база хранения, служить и командовать понаехали
новые начальники, старожилы бились за свое существование,
велась борьба за жизнь. На должностях многих знакомых и
друзей-приятелей сидели совсем неизвестные личности.
В казарме он столкнулся с комбатом, который уже стал
полковником и начальником танкового отдела.
— Ну что, Громобоев?! Как же ты так… Проиграл? Но
сам виноват! Э-э-эх! Говорил тебе не лезть в политику —
грязное дело!
— Политика не грязная — ее такой делают люди! Нечистые на руку, под@лые и нечестные, они сидят сверху донизу
и рулят нами, и с самых первых ступеней государственной
лестницы производят подбор себе подобных. Отбор жесточайший: не@годяи отбирают себе в помощники и на смену
таких же прожженных карьеристов и нег@одяев. Вот и выходит, что честные люди во власти не нужны, они там не
приживаются. Белую ворону сразу же заклюют черные!
Я попытался, у меня не вышло, ну что поделать… Однако я
честно пытался, и совесть моя чиста.
— Совесть? Перед кем? Кому это надо?
— Перед самим собой! Я доказал, что я не тв@арь дрожащая…
— А я, выходит, тв@арь? — Комбат насупился.
— Я этого не говорил! Возможно, вас все устраивает в
этой жизни, а меня — нет!
— Начитался журналов и книжек на дежурствах… Говорил мне полковой особист, что за тобой нужно приглядывать! И верно, плачет по тебе дур@дом! Ступай к начпо, он
тебя ищет, все телефоны оборвал с утра. Наверное, заждался. Берегись его — отменная сво@лочь и мер@завец! Настоящий сат@рап.
Теперь, после подведения итогов выборов, военно-политическая контора взялась за Эдуарда всерьез! Репрессивная
машина заработала на полную мощь. Работу с Громобоевым
первым начал начпо, ушастый полковник Казачков. Фамилия
хорошая, красивая, но как говорится — действительно засланный казачок. Полковник появился в части внезапно, сменив губастого предшественника, недалекого умом и под@ловатого подполковника, но этот оказался еще большим него@дяем.
Эдик уныло поплелся в штаб базы. На душе было пог@ано,
хотя для встречных он нарисовал на лице беззаботную улыбку и пытался светиться счастьем. Выходило плохо, ненатурально и неартистично. Каждый встречный знакомый офицер сообщал, что голосовал за него, восхищался смелым
выступлением по телевизору, жал руку. Но что для руководства мнение капитанов и майоров?
Через полчаса Громобоев постучался в массивную дверь
и вошел в кабинет начальника политотдела. За все тем же
огромным столом сидел незнакомый офицер: забавного вида,
с большущими оттопыренными ушами, бесцветными, глубоко посаженными глазами, ярко-рыжими волосами.
Эдуард и рта не успел открыть, а его уже принялись ставить на место:
— Выйдите за дверь, товарищ капитан, и войдите как положено.
А как положено? Капитан недоуменно пожал плечами,
молча развернулся, вышел, постучал, вошел и доложился.
— Я же сказал войти, как положено по уставу! Выйдите
и подумайте!
Громобоев вышел, встал перед дверью, но вновь стучаться не стал. Передумал. Вернее, разозлился. Он принялся
изучать новую наглядную агитацию, развешанную по стенам коридора. Так прошло минут десять за этим созерцательным занятием.
Казачков подождал некоторое время, не выдержал, сам
распахнул дверь и выскочил, словно черт из табакерки.
— В чем дело? Почему не заходите? Чего ждете?
— Соображаю, как вам надо, чтоб я вошел? Стою и думаю, в чем я не прав!
— Вы не правы, начиная с того, что стали офицером и
политработником!
Полковник сделал шаг назад, приглашая в кабинет.
— О чем вы думали, когда болтали чепуху по телевизору? Вы опозорили честь офицера, честь мундира! Вы посягнули на святое — на партию!
— Я?
— Да! Вы пытались опорочить партию в лице генерального секретаря! Да как вы посмели, товарищ капитан! Доложите мне по уставу обязанности заместителя командира
батальона по политической части!
— Это экзамен? Зачем?
— Я хочу убедиться, знаете ли вы свои должностные обязанности, а то не понятно, какой офицер мне достался в наследство!
— Насколько я знаю, я вовсе не ваш! Я состою не в штате базы хранения, а нахожусь в распоряжении командующего…
— Не пререкайтесь, докладывайте!
Эдик, не особо напрягая память, пересказал обязанности
близко к тексту, это было не трудно, ведь он совсем недавно сдал зачеты и экзамены, как-никак освежил память на
подготовке.
— Понятненько, не без ошибок, но в принципе верно.
А теперь хотелось бы услышать обязанности члена КПСС.
«Час от часу не легче, — подумал Эдик. — Зачем он
устраивает этот цирк?»
Но и с этой задачей Громобоев справился вполне успешно.
В то время, когда Эдик докладывал, Казачков что-то быстро писал. Оказалось, начальник конспектировал, составлял отчет о проведенной работе с разгильдяем капитаном.
— Хорошо! А теперь распишитесь в листе собеседования.
— Зачем?
— Затем, что я с вами провел занятие и беседу!
«Ах, вон как! — догадался Эдик. — Да он просто свою
за@дницу прикрывает! Бумажка для отписки, мол, воспитательная работа проводилась, а подчиненный офицер все
равно сознательно нарушал! Осознанно…»
Эдик ухмыльнулся и небрежно поставил автограф на испещренном каракулями листочке, подсунутом ушастым полковником.
— Можете идти! Явитесь завтра к девяти часам!
Капитан откозырял и покинул кабинет. После посещения начальства Громобоев отправился в кабинет к начальнику клуба играть с приятелями в карты. Игра шла в преферанс на деньги, вист по копеечке, вчетвером с Демешеком
и Меньшовым до поздней ночи.
Один из партнеров, Володя Меньшов, уезжал в Забайкалье начальником штаба батальона и хорохорился, что, пока
не станет генералом, не вернется.
— Оставайтесь тут и продолжайте киснуть! А я еду делать карьеру.
— В ж… твое ЗабВО, — насмехался друг и приятель Вовки, капитан Саня Демешек. Сам этот тихушник Демешек в
генералы не рвался и был согласен дослужить до пенсии в
окрестностях Ленинграда на майорской должности. — Разве
не знаешь, как расшифровывается ЗабВО? Забудь вернуться обратно!
— В Забайкалье шикарная природа: ягоды, грибы! Охота,
рыбалка!
— Жил я в этом Забайкалье, — усмехнулся Громобоев. —
Дыра дырой! Зачахнешь, пока выслужишься.
Но упрямого и настырного Меньшова было не переубедить…
Утром следующего дня Эдуард снова постучал в дверь
знакомого кабинета.
— Разрешите?
— Вы опять вошли не как положено в кабинет! Марш
отсюда и войдите согласно уставу!
Эдик пожал плечами, развернулся, чтобы повторить попытку. Но едва он сделал шаг за порог, как ушастый полковник подпрыгнул над креслом, заверещал, да так резко,
что Громобоев невольно вздрогнул.
— Стой, назад!!! Опять будете за дверью стоять и комедию валять!
«И чего он сразу взбеленился?» — мелькнуло в голове
капитана.
— Я вам во сколько велел явиться?
— К девяти часам…
— А вы во сколько соизволили прийти?
— К девяти и прибыл…
— Нет! Сейчас девять ноль пять!
— Понятие девяти — относительное. Оно может быть
плюс-минус в любую сторону. А вот ровно в девять — это
конкретика! Пять минут — не опоздание.
— Молчать! — Полковник ударил кулаком по столу и
выпрыгнул из кресла, при этом его уши тоже забавно колыхнулись. Казалось, еще немного, сам он выскочит из сапог, а большие уши оторвутся и взлетят. — Вы пришли в
девять пятнадцать, а меня с утра пораньше за вас начальство вздрючивает!
— Никак нет, я прибыл вовремя, к девяти…
— Я сказал молчать!!! — вновь заорал полковник, да так
громко, что, очевидно, его услышал весь штаб. На губах начальника даже выступила пена. А Громобоев уже не нервничал и не переживал, ведь он себя приготовил к худшему и
мысленно распростился с военной службой (хотя худшее ли
это?), поэтому был спокоен и не реагировал на вопли.
«Зачем психовать? Чего ради? Пусть начальники нервничают. Но просто так меня уволить им не удастся, и не за
один день такое дело делается. Я кровушку сатрапам еще
долго пить буду, — думал Эдик с ехидцей. — Раз выбор сделан и мы оказались по разные стороны баррикад, то надо с
честью выйти из создавшегося положения. Меньше внимания обращать на порицания, но и не допускать откровенного хамства по отношению к себе».
— Товарищ полковник! Я не виноват, что у вас бзик на
правила вхождения в кабинет! А насчет того, что меня вызывают в штаб округа и гневаются на опоздание, так я доложу, что вы меня задержали… — Громобоеву уже порядком
надоела истерика и крики. До чего же шумным оказался этот
маленький ушастый полковник! Орет, орет, а чего орать-то?
— Молчать! — Полковник схватился за галстук и ворот
рубашки, пытаясь ослабить, ему явно стало трудно дышать. — Уничтожу! Сейчас я с вами разберусь! По полной
программе!
Полковник не успел изложить и осуществить намеченный план наказаний, как зазвонил телефон. Казачков оборвал вопль на полукрике, схватился за трубку и заговорил
уже другим тоном, явно с вышестоящим начальством.
— Здравия желаю, товарищ полковник! Так точно, товарищ полковник! Уже тут! Никак нет, товарищ полковник!
Ведем работу. Будет сделано, товарищ полковник! Слушаюсь, товарищ полковник.
«Ух ты! Да ты — «эй, полковник»! Как гласит военная
мудрость: полковники делятся на три категории: первая —
товарищ полковник, вторая — полковник и третья — эй,
полковник! Этот явно входит в разряд «эй, полковников»…
В трубке между ответными словами «так точно» и «никак
нет» явно звучала долгая и гневная тирада собеседника, при
этом большие уши Казачкова непроизвольно шевелились и
меняли цветовую гамму. В начале разговора побелели, потом
покраснели, затем побагровели. Хорошо, что не посинели…
Несколько раз полковник Казачков подобострастно проговорил «слушаюсь». Это слово военного лексикона всегда умиляло Эдика. У одних оно звучало по-детски, у других напоминало собачью преданность и готовность разбиться в
лепешку.
В данный момент диалог Казачкова с начальством напоминал разговор джинна с Аладдином из старого фильма
«Волшебная лампа Аладдина»: «Слушаюсь!», «Слушаюсь и
повинуюсь!».
«Любопытно, а ушастик только слушается или готов и
безотказно повиноваться? — невольно подумал Эдик. —
А если повиноваться, то абсолютно во всем? Каковы пределы повиновения?»
Громобоев непроизвольно улыбнулся и тотчас увидел в
глазах полковника промелькнувшую ядовитую злобу, целый
заряд лютой и неприкрытой ненависти, направленный в
него! Эдик чуть отшатнулся, пытаясь увернуться от пущенного негативного энергетического залпа. Близкое соприкосновение с ушастиком было тяжелым и неприятным.
Постепенно лоб ушастого полковника покрылся испариной, рука с телефонной трубкой подрагивала, касаясь мочки
багрового уха, вторая рука, опирающаяся на стол, тоже дрожала и дергалась. Подбородок полковника медленно задирался вверх, Эдику показалось, он вот-вот рухнет в обморок. И с шумом грохнется на пол и ненароком зашибется
насмерть. Громобоев даже подумал: «Надо бы успеть подхватить его — зачем вешать на свою совесть труп…»
Внезапно Казачков отдернул трубку от уха и протянул
ее, да так резко, что едва не задел капитана по носу.
— Капитан Громобоев! — доложил Эдик. — Слушаю
вас…
— Наглец!!! Умерьте свой апломб, это я тебя слушаю!
С тобой говорит полковник Семенов! Заместитель начальника политуправления округа!
— А где генерал Никулин? — брякнул невпопад Эдуард,
привыкший, что заместитель члена Военного совета — красномордый крикливый генерал.
— Что?!
— Хотел уточнить, почему вы заместитель чевеэса, куда
делся генерал Никулин? Ну, заместитель вроде бы он…
— Это не ваше дело! Я второй заместитель!
— А-а-а, — неопределенно ответил Эдик. — Второй…
— Да как ты смеешь, нахал! Что себе позволяешь!
— Я? Да я вообще себе ни-че-го не позволяю.
Ответ прозвучал глупо, но верно. А что, собственно, такого лишнего себе позволял Эдуард в этой жизни? Героически
повоевать в Афгане и вернуться оттуда живым? Выбросить
любовника жены в окно и побить неверную супругу? Попасть
в психушку? Но это все в недалеком прошлом. Поучаствовать
в выборах? Выступить по телевидению? Что именно не понравилось высокопоставленному полковнику?
— Уточните, что я себе позволил такого, — продолжал
придуриваться капитан.
Конечно, Громобоев лукавил, он прекрасно представлял,
что именно и так особенно возмущало собеседника.
— Да как ты посмел своими грязными руками касаться
нашей партии?!
— Я не касался руками партии. И руки я по утрам регулярно мою.
Эдик начал наглеть, а действительно, чего уже бояться…
— Вы… ты… вы… — Голос полковника срывался на истерику, и он от бешенства не мог более говорить связно. —
Вы позорите форму! Вы недостойны звания офицера-политработника! Я не желаю быть с тобой в одних партийных
рядах. Сталина на тебя нет!
— Я тоже не хочу быть в одних таких рядах… — брякнул
в ответ Громобоев.
«А кто заставляет?» — мысленно ухмыльнулся Эдуард,
но не добавил и сдержался, потому что в воздухе пахло гро-
зой. Дело явно переводили в политическую плоскость и
вели к исключению из партии. Один раз уже пытались, по
семейным обстоятельствам, за аморалку, но тогда оказалась
кишка тонка. Вторая попытка — не пытка? Естественно,
когда турнут из партии, то ни о какой дальнейшей службе
в армии и тем более об академии речи быть не может.
Громобоев сбавил обороты и уточнил:
— Товарищ полковник, а в чем вы меня обвиняете? Что
случилось?
В трубке послышался сип — это начальник всасывал в
себя воздух, наполняя легкие. Как только он сделал глубочайший вдох, так сразу и выдохнул воздух в трубку вместе
с воплем:
— Ревизионист! Оппортунист! Даже хуже — антисоветчик и антикоммунист! Него@дяй!
Эдик чертыхнулся в мыслях: а вот это уже приговор! Но
вслух на «не@годяя» ответил корректно, матов, готовых сорваться с языка, не произнес.
— При чем тут ревизионист? У нас сейчас плюрализм
мнений. Я стою на демократической платформе партии.
— Я не желаю быть с вами в одних рядах и вместе со
всей вашей платформой!
— Ну и пожалуйста, хозяин — барин, — все же не удержался Эдуард. — Никто не держит…
— Нет, капитан, это тебя никто не держит! Скорее партия обойдется и очистится от таких, как ты! Завтра в десять
ноль-ноль прибыть в Политуправление округа, в кабинет
начальника отдела кадров! Вот там мы и поговорим, кто без
кого обойдется! Посмотрите на него, какой герой нашелся!
И не таких обламывали! Не прикроешься орденами и медалями! Не помогут!
Проорав последние слова, полковник бросил трубку, и в
трубке, которую держал в руке Громобоев, раздались короткие гудки.
Эдик аккуратно, почти нежно положил трубку на аппарат и посмотрел на Казачкова. Ушастый полковник с неподдельным интересом и любопытством разглядывал капитана,
словно он был инопланетянин.
— А вы интересный экземпляр! И как вас занесло в политработники?
— Поверьте, товарищ полковник, совершенно случайно…
В замполиты попал через комсомол. А дальше пошло само
собой… говорить красиво и связно умею, пою хорошо, рисую, пишу, пью — вот и утвердился в комсомоле. Потом на
войне продвинули. Как говорил мой комбат на войне: из
четырех замполитов батальона хоть один попался боевой и
воюющий. Ну, я пойду?
— Что значит «пойду»? Вы в деревне на посиделках?
— Разрешите идти? Чего вам портить нервы — меня воспитывать? Полковник Семенов велел завтра прибыть! Они
в политуправе за вас все решат…
Ушастик потеребил мочку уха и, соглашаясь, кивнул:
— И верно, братец, зачем я буду окончательно портить
свою нервную систему? Она мне для других дел сгодится.
Детей на ноги надо поднимать… А то, не ровен час, инсульт
заработаю… Ступай себе…
По пути домой Эдик заглянул в казарму бывшего батальона. Хотел поболтать с комбатом, но тому было некогда или
сделал вид, что занят. Побродил в опустевшей казарме. В каптерке сидели все свои: Вася Шершавников, Жека Изуверов и
бывший ротный и будущий генерал Володя Меньшов.
«Все еще никак не уедет наш карьерист! Оттягивает момент прибытия в забайкальское захолустье, явно Вовка не
торопится», — отметил Громобоев.
На столе теснились бутылки с водкой и коньяком, банки
консервов, тушенка, в пепельнице выросла гора окурков.
Дым коромыслом!
— Привет, бухарики! Все пьянствуете?
— Привет, лишенец! — ответил Изуверов.
— Почему это мы «бухарики»? — обиделся Меньшов.
— А кто вы? В зеркало взгляни, какие у вас красные
ха@ри! Вы уже харики! Вот-вот дойдете до кондиции, начнете б@леять слово «бу». Значит, вы и есть «бу-харики»!
— Да пошел ты… На свои пьем! Хоть ты и герой войны,
а мо@рду можем начистить и не посмотрим, что никого и ничего не боишься, — пригрозил Шершавников. — Мне пл@евать, что ты умно по телику болтаешь и с высоких трибун
выступаешь. По ро@же точно получишь, если будешь задаваться и с нами не сядешь выпивать! Хватит болтать глупости, у нас повод, мы провожаем товарища!
Громобоев не стал более кочевряжиться, налил в стакан
коньяку, примерно на два пальца, и, сказав «будем здравы,
бояре», выпил в одиночку.
— Решил уравняться и дойти до вашей кондиции… А то
трезвому грустно общаться с поддатыми…
— Наша кондиция для тебя неподъемна, — заверил Вася. —
Какие проблемы мучают, Эдик? Жизнь не удалась?
— Завтра предстоит тяжелый день, разговор о моем будущем в политуправе. Надо нервишки успокоить, расслабиться и подготовиться. Наверное, из армии турнут.
— Не бз@ди! — хлопнул капитана по плечу бывший начальник штаба танкобата, а ныне начальник штаба танкового отдела. — Прорвешься!
— Выпьем за твою удачу и за мою тоже! — обнял Эдика
будущий генерал Меньшов.
Все знали его историю и сочувствовали Владимиру, потому что семейная жизнь с юной москвичкой у Меньшова
не задалась практически от дверей ЗАГСа. Капитан вынужденно женился, по залету, на молодой, смазливой, но очень
глупой девчонке. Сам виноват — предохраняйся! Жили они
«весело», примерно раз в месяц Володя приходил то с поцарапанным лицом, то с синяком, а то и кровоподтеком.
Вчера наконец-то их развели. Приятели продолжили сабантуй с новыми силами.
— Кстати, последнюю новость не слыхали? — поинтересовался Изуверов у приятелей. Почему-то так повелось, что
Женька всегда был в курсе любых полковых происшествий. —
Сегодня рано утром объявился пропавший начальник клуба!
Жив, здоров, но сильно опухший и замызганный. И ничего
не помнит о том, где и как провел эти три дня.
— Ну-ка, ну-ка! — встрепенулся Эдик. — Какое такое
происшествие с Коробченковым? Я вообще ничего не слышал. Что с ним приключилось?
— Детективная и одновременно забавная история! — засмеялся Изуверов. — Начальник клуба третьего дня уехал
в город с полковой подпиской и словно в воду канул. А при
нем сумма больше трех тысяч рублей!
— Фьють! — присвистнул Эдик и воскликнул: — О-го-го!
— Его-то Казачкову не жалко, другого пришлют, но политотдельцы явно переживали за денежки, собранные в партийный общак! — ехидно хохотнул Изуверов. — Периодическая печать и книгоиздание — для коммунистов второй
по значимости после торговли водкой доход.
…Много с той поры утекло времени, и для тех, кто успел
забыть, а тем более для тех, кто по молодости лет не знает,
автору следует пояснить, что в годы строительства социализма всех своих граждан власть заставляла подписываться
на советскую прессу. Действительно, Женька не врал, периодическая печать приносила баснословную прибыль коммунистической партии. Учителей принуждали выписывать и
читать «Учительскую газету», железнодорожников — «Гудок», строителей — «Строительную газету», колхозников —
«Сельскую жизнь», всех коммунистов, естественно, вдобавок газету «Правда», комсомольцев — «Комсомольскую
правду», а пионеров — «Пионерскую правду». Ну а служивых само собой прессовали вдвойне и в добровольно-принудительном порядке подписывали на абсолютно никакую
в информационном отношении военную прессу в дополнение к партийным, комсомольским газетам и журналам. Было
их много, разных и скучных: «Агитатор армии и флота»,
«Блокнот агитатора», «Коммунист Вооруженных Сил», «Коммунист», «Проблемы мира и социализма»… Всех теперь и
не упомнишь. А ведь народу хотелось, кроме идеологической чепухи и официоза, почитать и что-то интересное, для
души. Многие пытались безуспешно увиливать от обязаловки, но задачи перед политотделами ставились конкретные:
ни один не должен увильнуть и уклониться от получения
полновесной порции зомбирующей идеологической пропаганды. Но едва лишь только начались годы перестройки,
гласности, и хлынули тонкие ручейки независимой информации, как у народа появилась тяга к получению независимой и правдивой информации, к чтению толстых общественно-политических литературных журналов, таких как
«Новый мир», «Знамя», «Иностранная литература», «Звезда» и так далее…
— Так вот, Коробченков забрал деньги на коллективную
подписку для солдат, а также «оброк» с доброй сотни офицеров и прапорщиков на обязательные издания да плюс довольно жирный довесок на «произвольную» программу —
подписку на литературные журналы и газеты, и был таков!
На эти деньги можно было купить подержанный автомобиль! — продолжал смаковать подробности Изуверов. — Коробченков пропал неожиданно, словно канул в бездну.
Утром жена забила тревогу — муж не ночевал дома! Позвонила, а Казачков отмахнулся от нее, мол, проспится и
придет. На следующий день она снова подняла шум: «Куда
подевали Витеньку?!» Прибежала в политотдел, ревет как
белуга. Тут и Казачков струхнул, доложил командиру. Плотников тоже перепугался — скандал на весь округ! Что делать? Сначала проверили помещения клуба — никого. Затем
осмотрели офицерское общежитие — результат такой же;
тогда отправили патрули прочесать окрестности. Попросили
сотрудников отделения милиции осмотреть злачные места.
Те тоже не нашли его ни живого ни мертвого. Политотдельцы вчера обзвонили больницы и морги. И вдруг сегодня в
обед Коробченков объявился! Приплелся аки побитый пес:
грязный, опухший, говорит, мол, денег нет ни копейки, портфель пуст, и он не знает, куда подевались…
— Как это не знает? Потерял? — переспросил Эдуард.
— Если бы… — ухмыльнулся Женька. — Наверняка пропил! Уверяет, что украли! Твердит, что в обед завернул по
пути на почту (в ту, что в Песочке), решил пивка попить.
Вроде бы в очереди засветил деньги, и кто-то ему чего-то
дурманящего в кружку незаметно плеснул. Отпирается от
всех обвинений в растрате и стоит на своем, поясняет, что
очнулся под утро в кустах, в канаве.
— И что теперь с ним будет? — опешил Эдик от этой
новости. Начальник клуба был свойским, безвредным, хотя
и пьющим.
— Начальники требуют вернуть деньги, но у него столько нет, — ответил Женька. — Краем уха я слышал, что вроде бы командир полка велел уволить из армии по дискредитации…
— Жалко мужика… — тяжко вздохнул Громобоев, переживая заодно и за свою судьбу.
Приятели посидели еще часик за рюмкой и в конце концов поспешили по домам. Эдик пришел к автобусной остановке практически трезвым: он пропускал каждую вторую
или не допивал рюмку до конца, ведь завтра следовало иметь
свежий, бодрый вид и работающие мозги…
Николай Прокудин. Редактировал BV.
====================================================== Желающие приобрести дилогию в одной книге "Одиссея капитан-лейтенанта Трёшникова" и её продолжение "Судьба нелегала Т." обращаться ok@balteco.spb.ru
======================================================
Желающие приобрести роман "Морская стража" обращаться n-s.prokudin@yandex.ru =====================================================
Друзья! Если публикация понравилась, поставьте лайк, напишите комментарий, отправьте другу ссылку. Спасибо за внимание. Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно! ======================================================