Все части здесь
Корзины осыпались, корнеплоды сгнили, превратились в черную труху. В углу кадушка с капустой — одна лишь ободранная посудина, рассол вытек, дерево рассохлось. Горшок с чем-то застывшим — только белая плесень по краям. На полу валялись высохшие травы, когда-то связанные в пучки, теперь хрупкие, как паутина. Между досками — мышиные косточки.
Глава 14
Жизнь, пригнувшаяся под тяжестью страха, вдруг начала выпрямляться — тихо, почти неслышно. День за днем наполнялся делами — не бедой, не страхом, а обычным крестьянским бытом, где главное — не торопиться и ничего не забыть.
Козочка, беленькая, с черной полоской по спинке, привыкла к новому месту быстро и больше свой норов не показывала. Тихон только крякал:
— Вот жа какая проклятушая скотиняка: пока шли с ею, чаво токма я от яе не натерпелси. А таперича вона какая смирная. Ну ладно, ладно. У добрый час.
Манька мекала тихонько по утрам, встречая Настю, бодалась ласково и давала молоко — понемногу, но довольно, чтобы сварить кашу и испечь лепешку, и попить чуток, смакуя каждый глоток. Молоко было густое, вкусное, ароматное.
Читайте 🙏⬇️⬇️
Зайцы начали попадаться в силки — дважды в неделю, а то и чаще. Несколько раз попадался тетерев, и куропатки были не редкость.
Дед учил Настю, как правильно ставить силки, как след высматривать, как ногу зверя почувствовать по примятой травинке. Мясо вялили на зиму, варили похлебку — жирную, душистую. Жить стали сытно — с кашей, хлебом, молоком.
Картошку дед посадил у опушки — рядками, с отступом, как научен был сызмальства. Настя помогала — носила ведро, подавала семенную, заравнивала след. Земля была теплая, рыхлая, будто тоже выдохнула и согласилась: живите.
Посадили еще капусту, репу, тыкву, огурцы, свеклу.
Муку и крупу расходовали бережно. Дед, бывало, сядет у печки, пересыпает крупу из ладони в ладонь, словно зерно золотое, да улыбается сам себе.
Печка топилась каждый вечер. В баньке мылись по-настоящему, до скрипа, до румянца. Дед мыло привез. Волосы Настя заплетала теперь не в спешке, как раньше, а с аккуратностью, чтобы самой себе понравиться.
В сарайке от дедовой руки выросли полки и крючья, в доме Настя справила занавески из мешковины.
Девушка и сама не заметила, как руки ее стали жилистыми, сильными. Пальцы — не детские, а хозяйские, умелые. Раньше она только помогала матери, а теперь сама распоряжалась в своем доме. Хозяйкой стала.
Дед, глядя на нее, иной раз улыбался в бороду, не похвалит вслух, но в душе думал: «Ну и хозяюшка растеть. Да токма иде жа яе хозяин?»
Так и пошла жизнь — с козьим молоком, зайчатиной, дымом из трубы, водой из ручья, тихими разговорами и тем особенным доверием, которое рождается, когда знаешь: этот человек с тобой — и в голод, и в страх, и в счастье, и в жаркий летний день. Только он, больше никого нет и не будет. Да не будет ли?
Тихон иной раз сидел на лавке у дома и думу думал. Вроде все ладится: и коза молоком балует, и охота кормит, и Настя не ленится, и сам от зари до зари в трудах.
А все ж таки сердце щемило. «Одно дело, покудава лето. А зиму-то как встретим? Снегу намететь, лес закрыт, зверь в норы. Да и мороз — он жалеть не станеть. Надоть запасы думать. Подпол открывать…»
И снова в путь собираться — соль добыть, муки, масла, крупы, да может, телочку уж привезти.
…Как-то поутру, когда дела по хозяйству были уже более-менее все управлены, дед сказал Насте:
— Давай-ка, унуча, поглядим, что у нас в подполе. Пришла пора.
Крышку поддели ломиком, с трудом приподняли — доски рассохлись, покоробились, точно век не тронуты были. Едва приоткрыли, как дохнуло спертым духом, будто сама гниль поднялась из земли.
— Унуча, может, не лезть тудысь? А? — нахмурился дед, заслонив рукой лицо.
Вонью перло, как из могильника.
Но Настя заупрямилась:
— Дед, мене давно вонят. Да токма я не понимала — чавой енто? А чичас чую ентот смрад — из подпола он. Нет, деда, я сама полезу. Тебе тудысь ни к чему, лестница гнила, обломитси ишо. Я полегша тебе буду.
Спустилась осторожно, держась за стенку, — под ногой скрип, дрожь, будто вся лесенка готова под ней развалиться.
Внизу — темно, только сверху свет падает. Дед наверху стоял, волновался за Настю и сам себя костерил тихонько:
— Эх, старый пень, все тебе мало хлопоту! Пущай бы и не трогал вовсе, жилоси бы тихо да смирно. На грех тебе понесло, старого хрыча, в подпол лезть и вспоминать о ем! Как нибудь без яво.
— Дедусь, ты чаво тама шопчешь?
— Ничаво, унуча. Ты давай тама полегша.
Глянула Настя вокруг — и сердце ее сжалось: как богато жили, да только все в подполе давно обратилось в прах.
Корзины осыпались, корнеплоды сгнили, превратились в черную труху. В углу кадушка с капустой — одна лишь ободранная посудина, рассол вытек, дерево рассохлось. Горшок с чем-то застывшим — только белая плесень по краям. На полу валялись высохшие травы, когда-то связанные в пучки, теперь хрупкие, как паутина. Между досками — мышиные косточки.
Настя подняла голову, сказала наверх:
— Ничаво тут нету, деда… Усе у труху пошло, да вониша, смрад.
Дед вздохнул, тяжело и глухо, будто подтверждая ее слова:
— Так я и думал… Наше, свое наживем таперича.
— Погодь-ка!
— Чаво там?
— Никак… прялка! — радостно закричала Настя. — Дедусь, а чаво оне яе сюды уволокли?
— Дак кто жа их знат, унуча? — развел руками дед. — Вот енто жа не попусту слезла ты тудысь. Прялочка — енто тебе не тряпье гнилое. Это к жисти. Таперича ужо точно привяду тебе козу пуховую. Будеть шерсть, будеть нитка, будеть и тепло. Ну, Настена, выбирайси оттудова.
А Настя в ответ, упрямо:
— Нет, деда. Коли уж забраласи, то и начну приборку. Не гоже, чтоба под намя така грязь жила. Хоть малость, да прибяру прямо чисас.
Настя, погладив находку по шершавой поверхности, вдруг почувствовала: в этой черной дыре подпола ей протянулась рука из прошлого — не к погибели, а к жизни.
Отдышавшись немного от спертости и вони, девчушка попросила у деда еще один платок, повязала им рот и нос, чтоб не так тянуло тухлым, да принялась за работу: стала паутину сбивать с углов да самый мелкий мусор в ведро собирать.
Потом поднимала ведро и передавала деду. Тот принимал и в яму у кромки леса носил, бурчал под нос:
— Таки тяжести девка моя таскат.
Когда Настя весь мелкий мусор, что было под силу, вытаскала из подпола, вытерла ладонью лоб — вся в пыли, в паутине, волосы к щекам липнут, дед наверху тяжко перевел дух и сказал строго:
— Ладно, хватить. Выбирайси-ка оттудова. Коли лестницу починю, прочную сделаю — сам полезу. Все эти кадушки трухлявые разломаю к чертям да наверх подыму. А ты ужо потома, унуча, водой промоешь усе до блеску.
Настя кивнула покорно — устала — и выбралась из темного вонючего подпола. Свет, воздух свежий — прямо закружилось в голове после той духоты. Не сказав ни слова, только махнула рукой и бегом в баньку подалась — смыть с себя пыль и паутину.
В баньке тепло еще держалось после вчерашней протопки, на лавке стояло ведро с водой, рядом ковшик. Настя сняла с себя сарафан, набрала в ковшик воды, облилась — и словно камень с души свалился: грязь стекала черными струйками, липкая тяжесть уходила. Волосы разлепились, упали на плечи, руки заскользили по коже, отмывая ее от чужой давности.
Татьяна Алимова