Лесная быль эта долгие годы кочевала из уст в уста, обрастая новыми подробностями и теряя первоначальные детали. До меня она дошла уже в виде призрачного отголоска, туманной легенды, в правдивость которой верится с трудом. Но зерно её настолько прочно и жутко, что отмахнуться от неё совсем не получается. Кажется, такое и впрямь могло приключиться где-нибудь в глухой тайге, куда не ступала нога человека с незапамятных времен.
А началось всё в начале шестидесятых годов минувшего века. Геологоразведочная партия под руководством Артема Максимовича Громова продвигалась вглубь Северо-Восточных хребтов. Цель у них была сугубо практическая, социалистическая — отыскать новые месторождения ценных руд, возможно, даже олова или вольфрама. В составе, помимо десятка бывалых геологов и пары молодых практикантов, был строгий и всегда подтянутый представитель из органов, Семен Игнатьевич Ковалёв. А впереди всех, выбирая путь для лошадей с поклажей, шел местный охотник-промысловик, знаток этих диких мест, дядя Миша, Михаил Степанович. Две женщины, Анна и Вера, исполняли обязанности поварих и заведовали лагерным хозяйством.
Шли они уже не первую неделю. Воздух становился все прохладнее, лиственницы и кедры смыкались в сплошную, почти непроглядную стену. Дорог не было вовсе, лишь звериные тропы, по которым с трудом пробирались навьюченные лошади. Однажды под вечер экспедиция вышла на редколесье, а посреди него, в ложбине, притулилась заброшенная деревушка. Несколько изб, почерневших от времени и непогод, с провалившимися крышами и пустыми глазницами окон. Ни дымка, ни лая собаки, ни признака жизни.
«Старообрядческое это селение, — пояснил дядя Миша, снимая картуз и почесывая затылок. — Бежали сюда когда-то от никонианской реформы, а теперь и отсюда ушли. Лет пять, наверное, как покинули».
«И почему же? Место-то какое живописное», — заметила Вера, поправляя платок.
Дядя Миша помолчал, выбирая слова. «Место, говорят, худым стало. Выжил их отсюда некий… лесной дух. Шатун такой, нечисть. Будто бы из чащи являлся, по ночам пугал народ, скотину водил. Вот они и снялись с насиженного места, разбрелись кто куда».
В лагере эту историю встретили с усмешками. «Ну конечно, лесной дух! — хмыкнул молодой практикант Сергей. — Наверное, медведь-шатун или росомаха. Суеверные они все тут, темные». Семен Игнатьевич строго посмотрел на него поверх очков: «Заниматься лучше делом, а не сказки слушать. Религиозный дурман — пережиток прошлого».
Поначалу решили было остановиться в самой крепкой на вид избе, но планы изменил колодец на краю деревни. Он был намертво, с какой-то яростной решимостью, завален бревнами и засыпан землей. Видно было, что уничтожили его сами жители, перед уходом.
«Без воды нам никак, — заключил Громов. — Особенно кони без водопоя затоскуют. Пойдем дальше, искать источник».
Дядя Миша вскоре вывел группу к небольшому ручью, бежавшему в лесной чаще неподалеку. К нему вела едва заметная, давно нехоженая тропка. Решили разбить лагерь прямо на опушке, меж деревней и ручьем. Пока мужчины ставили палатки и собирали хворост для костра, женщины принялись за стряпню. Вскоре по лагерю поплыл аромат дымка и гречневой каши с тушенкой.
После ужина наступила пора хлопот. Надо было вымыть котелки, котлы и прочую утварь. Светало еще, солнце лишь коснулось вершин кедров.
«Ладно, Вер, пойдем, сделаем дело, — вздохнула Анна, собирая в охапку грязные миски. — Я у ручья оттирать буду, а ты носи».
Вера кивнула. Так и пошли. Анна устроилась на плоском камне у воды, закатав рукава, а Вера курсировала между лагерем и ручьем, принося новую посуду и унося вымытую. В лесу стояла тишина, нарушаемая лишь журчанием воды и редкими криками птиц.
В очередной раз, придя к ручью с охапкой железных мисок, Вера не увидела Анну. «Ань? — тихо окликнула она. — Где ты?» Ответа не последовало. Вера отложила посуду, обошла камень, заглянула к воде. Никого. «Анна! — голос её прозвучал громче, тревожнее. — Вы где? Шутить не надо!» Лес молчал. Тихо стало как-то неестественно, даже птицы замолкли. Сердце Веры забилось чаще. Она бросилась бегом обратно в лагерь.
«Ребята! Анна пропала! У ручья её нет!» — выпалила она, запыхавшись.
В лагере мгновенно засуетились. Мужчины схватили фонари и карабины.
«Успокойся, Вера, — твердо сказал Громов. — Наверное, отошла ненадолго. Сейчас поищем».
Но поиски вдоль ручья ни к чему не привели. Кричали, звали — в ответ лишь эхо. Уже в сумерках дядя Миша, внимательно всматриваясь в землю, нашел у самого уреза воды намотанную на ветку косынку Анны. А рядом, на мягкой влажной земле, он разглядел следы. Но такие следы, что у него самого мороз по коже пробежал.
«Глядите-ка, — прошептал он, присев на корточки. — Вот они, следы-то. Но какие…»
К нему подошли Громов и Ковалёв. На почве отпечатались странные, глубокие вмятины. Они были нечеткими, широкими, будто кто-то сильно косолапил. Ясно виднелся лишь отпечаток кривого, скрюченного мизинца, будто бы от стопы, а остальные пальцы были смазаны в единый комок.
«Медведь? — предположил Громов.
— Нет, Артем Максимович, — покачал головой дядя Миша. — Медвежий след я знаю. И не человеческий это тоже. Не пойму, чьё такое… И смотрите — вторых следов нет. Ни женских, ни волочения. Выходит, он её на себе унес. И тяжелый он, коль так в землю вдавил».
Следов борьбы, капель крови, клочьев одежды найти не удалось. Было лишь это — косынка и уходящая вглубь темнеющего леса цепочка невиданных следов.
Наступила ночь. Искать в темноте было безумием. Вооружились до зубов, выставили круглосуточные посты. Кое-как разожгли костер побольше. Но спать никто не мог. Сгрудились у огня, говорили вполголоса. Семен Игнатьевич хмуро чистил свой пистолет. Дядя Миша молча курил трубку, поглядывая на глотку тьмы за кромкой света от костра.
Вдруг он замер, выпрямился и насторожился, будто лось на ветру. Все разом замолкли.
«Что? — тихо спросил Громов.
— Слышите? — прошептал проводник. — Шорох… на тропе».
Все затаили дыхание. Действительно, со стороны ручья доносился тихий, едва различимый шорох, будто кто-то осторожно и медленно пробирается по сухой хвое. Ковалёв мгновенно вскинул пистолет. Дядя Миша, дал знак рукой оставаться на месте, бесшумно, как тень, двинулся навстречу звуку. Следом, крадучись, пошел и особист с фонарем в дрожащей руке.
Луч света заплясал по стволам деревьев, выхватывая из мрака куски тропинки. И вдруг он замер, осветив что-то темное, лежащее на земле.
«Господи… — выдохнул дядя Миша. — Да это же она…»
На тропе, в неестественной позе, лежала Анна. Лицо её было синевато-бледным, искаженным мгновенным ужасом, рот полуоткрыт в беззвучном крике, глаза закатились. На лбу и щеках были видны несколько темных, размазанных полос, будто кто-то провел по коже грязной, земляной рукой. Одежда была в порядке, хоть и помята.
К месту находки сбежались все. Медик группы, Николай, немедленно начал осмотр. Но никаких ран, укусов, следов насилия он не обнаружил.
«Сердце, — заключил он, отводя глаза. — Видимо, мгновенная остановка. От испуга, шока… Но что её так напугало?»
Вопрос повис в воздухе. Кто принес её тело? Почему не оставил в лесу? Следов зубов или когтей нет — значит, не зверь тащил. Но и следы у ручья были не человеческие. Стало жутко и не по себе. Все невольно вспомнили рассказ дядя Миши о лесном духе. Шутки и скепсис как рукой сняло.
«Значит, правы были староверы… — тихо проговорил кто-то из практикантов.
— Молчать! — резко оборвал его Ковалёв, но в его собственном голосе тоже слышалась неуверенность. — Утром будем разбираться. Сейчас — усилить посты. Никому не отходить от лагеря».
Ночь тянулась мучительно долго. Спать не ложились. Сидели у костра, курили, прислушивались к каждому шороху. Лес вокруг молчал, давя своим безмолвием.
С первыми лучами солнца, едва рассвело, лагерь ожил. Позавтракали на скорую руку, почти не разговаривая. Громов, Ковалёв, дядя Миша и еще несколько вооруженных мужчин ушли по следу, пытаясь засветло найти хоть какую-то зацепку. Вере нужно было готовить обед, а для этого требовалась вода и чистая посуда.
«Я не пойду одна, — сказала она, бледная как полотно.
— Конечно, — кивнул Громов перед уходом. — Иван, Петр, пойдете с Верой Николаевной к ручью. Оружие имейте наготове».
Иван, коренастый, молчаливый техник, прошедший войну, и молодой Петр, вооружившись карабинами, пошли с Верой к ручью. Было тихо и пугающе спокойно. Вера, стараясь не смотреть по сторонам, принялась с усердием, граничащим с отчаянием, скрести первый котелок. Иван стоял вполоборота к ней, внимательно поглядывая на опушку. Петр нервно переминался с ноги на ногу.
И вдруг Вера вздрогнула и замерла. Ей показалось, что в глубине зарослей папоротника, метрах в двадцати, мелькнуло движение. Она медленно подняла голову и вгляделась. Из-под огромной ветки на нее смотрели два глаза. Не животные, нет. Человеческие, но дикие, полные невыразимой тоски, любопытства и ужасающей древней дикости. А вокруг глаз — покрытое грязью и волосами страшное лицо.
Вера не закричала. Воздух застрял у неё в горле. Она лишь беззвучно пошевелила губами и указала дрожащим пальцем в ту сторону. Посуда с грохотом полетела в воду.
Иван, по военной привычке, среагировал мгновенно. Он не стал всматриваться, куда тычет Вера. Он увидел, как зашевелились кусты, резко вскинул карабин и выстрелил на звук. Грохот выстрела оглушительно раскатился по лесу, отзываясь эхом. Наступила мертвая тишина, а потом из чащи донесся короткий, хриплый, совсем не звериный стон и звук падающего тела.
Петр побледнел как смерть. Иван, перезаряжая карабин, жестом приказал ему оставаться с обессилевшей Верой, а сам, пригнувшись, бросился в заросли. Через минуту он крикнул: «Петр, ко мне! И доктора!»
В кустах, на примятой траве, лежало то, что было когда-то человеком. Существо было абсолютно голым, покрытым слоем грязи, засохшей грязи и смолы, отчего кожа казалась черной. Тело его было худым, но с кривыми, неестественно вывернутыми конечностями, пальцы скрючены, как корни старого дерева. Длинные, спутанные волосы и такая же густая, свалявшаяся борода скрывали часть лица. Но было видно огромный, сплюснутый нос и широкий, полуоткрытый в предсмертной гримасе рот. Грудь и спина поросли густыми волосами. Это было нечто среднее между человеком и сказочным лешим.
Прибежали все, включая медика Николая. Тот, преодолевая брезгливость, осмотрел тело.
«Человек, — громко и четко объявил он, отрываясь от осмотра. — Мужчина. Глубокий дикарь. Врожденные уродства, вероятно, от близкородственного скрещивания. Полная деградация. Но человек».
Все молча стояли вокруг, глядя на жалкое, страшное существо. Ужас стал понемногу отступать, уступая место горькому недоумению и жалости.
«Понятно теперь, — тихо начал дядя Миша, снова снимая картуз. — Видно, неспроста староверы ушли. И не дух это был. Видно, какая-то здешняя женщина, от греха подальше, может, от родного брата, ушла в лес рожать. Родила вот такое дитя… И убить его рука не поднялась. Может, за грех смертный сочла. Вот и осталась с ним здесь, в лесу, пока не умерла. А он… он вырос. Дикий, немой, но человек. Тосковал по людям, наверное. Подходил к деревне, пугал их… А нашу Анну… видно, просто напугал нечаянно. До смерти. А потом… потом понял, что она не дышит, не двигается. Испугался. Принес к нам, к людям… Думал, мы поможем…»
Воцарилась тягостная, но уже не зловещая тишина. Семен Игнатьевич молча опустил пистолет в кобуру. Громов тяжело вздохнул.
Ковалёв составил подробный рапорт для начальства, где всё было изложено без всяких мистических затей, как трагический случай — встреча с одичавшим человеком и внезапная смерть от сердечного приступа.
На следующий день пришел вертолет. Забрав тела, он улетел, а экспедиция, после недолгого совета, решила не сворачивать работу. Слишком много сил и средств было вложено в эту поездку.
Прошло несколько недель. Постепенно тяжелое впечатление от случившегося стало притупляться. Однажды вечером, у большого костра, Вера неожиданно сказала: «А знаете, я теперь иногда думаю… он же не хотел зла. Он был как дитя малое, несчастное. И в последнюю минуту он все-таки принес её к людям. В нем было что-то человеческое».
Все молча кивнули. Да, это была страшная, но очень земная история, история одиночества и невысказанной тоски. И в ней, как это ни странно, была своя, горькая правота. Лес вокруг больше не казался враждебным и пугающим. Он был просто большим, молчаливым и равнодушным. А люди сидели у огня, ценили тепло и близость друг друга, и это было главным. Экспедиция продолжила свою работу, и впереди их ждали новые открытия и дороги, полные надежды.