Осенний ветер бил в стекла «хрущёвки», но Женя не слышала ни завывания ветра, ни мерного поскрипывания утюга. Она гладила рубашку за рубашкой, и её движения были отточены годами: вот рукава Артёма, вот воротничок Саши. Руки работали сами, а мысли уносились за тысячи километров, в душный гостиничный номер, где пахло дешевым шампанским и дорогими духами.
Там, под нашептывания непристойностей и жаркие прикосновения того мачо-сослуживца, растворилась её прежняя жизнь. Исчезла Женя — примерная жена, заботливая мать, уставшая дочь. Осталась только женщина, которая не устояла. «Виной алкоголь», — пыталась она оправдаться перед самой собой, но совесть, цепкая и беспощадная, шептала: «Виной ты. Только ты».
Она механически читала сказку на ночь младшему, водя пальцем по строчкам, но видела не буквы, а лицо мужа. Очень положительного мужа. Отца её детей. И её сердце, казалось, разрывалось на части от стыда и страха. Признаться? Обрушить на свой дом атомную бомбу правды, разрушить доверие, увидеть боль в его глазах? Или молчать, закопав измену глубоко внутри, и сгорать заживо от этого молчания?
Ей было тридцать пять, и вся её жизнь была расписана по минутам: работа, садик, школа, бальные танцы старшего сына три раза в неделю, на которые Артёма приходилось везти через полгорода на трамвае. Её мама, Анна Ивановна, помогала, но каждая помощь сопровождалась укором: «Смотри за мужем хорошо, почему он у тебя дома в танчики играет?» Мама и представить не могла, что это не муж ушёл в виртуальный мир, а жена — в грешный, реальный. Узнай она — устроила бы такую головомойку, что мало не показалось бы.
На работе царили двойные стандарты. Подруги-коллеги со смехом рассказывали о своих «приключениях», и совесть их, казалось, была выключена начисто. А вчера начальник, подписывая бумаги, со слишком тёплой улыбкой провёл рукой по её обнажённой руке выше локтя. И она, всегда сомневавшаяся в своей привлекательности, смутилась и отстранилась. Зря она сомневалась. Озорные серо-голубые глаза из-под густых бровей делали свое дело. Но теперь это внимание пугало. Казалось, на лбу у неё горит клеймо, которое видят все.
«Где была моя голова? — терзалась она. — Флирт, невинные поцелуи… Зачем было заходить так далеко?»
От тяжёлых раздумий её отвлекла соседка, вломившаяся в квартиру с криком: «Жень, газ зажигай, быстрее!» Полуготовый пирог с рыбой занял место в духовке, и вскоре квартира наполнилась аппетитным ароматом. За услугу соседка отрезала им большой кусок. Пирог был невероятно вкусным, и они с мужем решили, что завтра испекут такой же. Эта маленькая бытовая радость на мгновение согрела её, показав, как может быть прекрасна их простая, общая жизнь. В их старом доме газ был баллонный, у соседки он кончился не вовремя.
Потом, когда дети уснули, а муж увлечённо громил врагов в компьютерной игре, Женя достала швейную машинку. У Артёма скоро важное выступление. Она шила ему костюм: розовую шёлковую рубашку с пышными оборками и коричневые брюки. Нитка за ниткой, стежок за стежком. Игла мерно покачивалась, и в её ритме было что-то гипнотическое, почти исповедальное.
Она смотрела, как под её руками рождается что-то красивое и чистое для её сына, и в душе что-то переворачивалось. Этот костюм должен был гармонировать с платьем его партнёрши. Чтобы они на сцене выглядели цельным, идеальным дуэтом. Чтобы не было ни единого лишнего штриха, который мог бы разрушить гармонию.
И она поняла. Признание — это тот самый лишний, уродливый штрих. Это эгоистичное желание сбросить тяжесть с души, обрушив её на того, кто ничего не подозревает. Это навсегда разрушит гармонию их семьи, лишит детей беззаботного детства, убьёт доверие в глазах мужа.
Глубокая, жгучая вина — это теперь её крест. Её бремя. И она понесёт его одна. Не для того, чтобы лгать, а для того, чтобы защитить. Чтобы зашить прореху в ткани их жизни с такой аккуратностью, чтобы шов был совсем незаметен.
Она откусила нитку и приложила готовую рубашку к брюкам. Получилось красиво. Муж, проходя мимо, нежно погладил её по плечу: «Красиво, молодец». Его прикосновение обожгло кожу стыдом и… решимостью.
Женя глубоко вздохнула. Она не будет никому признаваться. Она будет молчать. И своим молчанием, своей ежедневной заботой, своей любовью она будет искупать тот единственный, чудовищный промах. Она заплатила за миг слабости пожизненной тиранией совести. И это будет её самой справедливой карой.
Завтра они будут печь пирог с рыбой. Вместе.