Река Лета. Забвение.
Недели тянулись одна за другой, месяцы сменяли годы, но забвение по-прежнему держало Алевтину в своих тисках. Михаил был терпеливым наставником по хозяйственным делам. Он учил свою Зинулю доить корову, обихаживать хлев, возделывать огород, управлять катером.
Алевтина покорно занималась домашними делами: стирала, готовила еду, ухаживала за мужем и выполняла супружеский долг. Жизнь была непростой, но она приняла свою судьбу, ведь другой жизни не знала и не помнила.
По вечерам, когда багрянец заката облизывал морскую гладь, они вместе, словно две птицы, взмывали на катере в море, чтобы выудить у судьбы щедрый рыбный улов.
В часы досуга Зинуля преображалась, творя из даров моря – ракушек причудливых форм и обкатанных волнами камешков – диковинные сувениры, неизменно пленявшие взгляд заезжих туристов.
Михаил, затаив дыхание, наблюдал за женой. В её руках, словно по волшебству, скромные дары моря преображались в диковинные сокровища: шкатулки невиданных форм, причудливые бусы и забавных морских зверушек. Картины, рождавшиеся под ее руками из ракушек и камешков, дышали первозданной красотой, словно сошедшие с полотен старых мастеров, овеянные бризом и шепотом волн.
Казалось, эхо давнего детства, шепот прибрежных волн оживали в кончиках ее пальцев. Смутные видения уроков труда, где Алька, одержимая творческим огнем, под мудрым взглядом учителя преображала простые ракушки в диковинные сокровища, всплывали из глубин памяти. Руки помнили… и творили, создавая причудливые узоры и воплощая ускользающую красоту моря в хрупких сувенирах.
Часто, летними выходными, Михаил и Зинуля на своем катере по морю отправлялись на ярмарку в поселок. Зинулины поделки из ракушек, разлетались нарасхват у приезжих туристов. Михаил, опьяненный успехом от продажи ее творений, загорелся желанием высвободить для жены больше времени, усадив ее за любимое рукоделие, словно за волшебный станок, рождающий красоту.
Ранним утром, едва забрезжит рассвет, Алька садилась на катер и бороздила морское побережье. Управление катером ей далось легко. Ранее ее муж Стас в прошлой жизни часто учил Альку вождению яхты, порой отдавая бразды правления в ее руки. Об этом она конечно не помнила, но в подсознании осталась память о тех уроках. Ей нравилось уплывать в безбрежные дали моря, где шум прибоя ласкал слух, бескрайнее море манило вдаль.
Обычно причалив возле берега она выходила на берег и, погруженная в свои мысли, бродила по кромке воды, собирая ракушки и разноцветные камешки. Эти мгновения, наполненные тихой радостью и умиротворением, были для нее отдушиной, краткой передышкой от изнурительного домашнего труда и сурового мужа.
Однажды, Алька брела вдоль кромки моря и ей повстречалась женщина с коляской, в которой, словно ангел, покоился розовощекий младенец.
Солнечные лучи словно иглы вонзившее в глаза Альки ослепили ее взгляд, позволив лишь мимолетно скользнуть взглядом по незнакомке. На миг ей показалось, что она знает эту женщину, которая к Алькиному удивлению была похожа на нее саму, но более ухоженную и опрятную, в отличии от Альки. Но она тут же отбросила эту мысль. «Почудилось, – помыслила Алька. – Явно солнце голову припекло. Нужно возвращаться домой».
Вдруг, горячий ветер донес обрывок крика: «Алевтина…» Алька не стала замедлять шаг, решив, что это эхо зовет другую – вон ту, с коляской, затерявшуюся в прибрежной дымке женщину.
Она поспешила к катеру, что притаился в сотне метров от места, где она встретила тень себя. Поднявшись на борт, женщина ловко развернула судно и, оставив позади клочок берега, устремилась к дому.
Часто по ночам, ей снились сны. Яркие, красочные, полные блеска и роскоши. Рестораны с изысканной кухней, дорогие машины, салоны красоты, где ей делали прически и маникюр. Как же ей не хотелось просыпаться, боясь расстаться с той жизнью, которая казалась такой реальной во сне. Но утро наступало, и она снова оказывалась в маленьком ухабистом домике в лесу, с Михаилом, который встречал ее хмурым взглядом.
Двадцать лет тянулись нескончаемой чередой забот и хлопот по хозяйству. Алевтина словно растворилась в этих буднях. Жизнь, некогда искрившаяся красками, теперь напоминала выцветший холст, затянутый пеленой беспросветности.
Не осталось и следа от сверкающих огней ресторанов, от шелеста шелка роскошных платьев, от памяти о Софье – сестре-близнеце, и погибшем муже Стасе. Ни единого отголоска той жизни, где она, словно бабочка, опалила крылья, причинив боль самым близким.
Два десятилетия вдали от мирской суеты, в уединении, стали рекой Леты – рекой забвения, унесшей все воспоминания в небытие.
Последняя надежда. Встреча на ярмарке.
Как дивно пробуждаться на рассвете сентября, когда невесомый, прохладный ветер играет с кожей, а бархатные лучи нежно касаются лица.
Софья ступила на веранду, и, пригубив терпкий кофе, вновь погрузилась в воспоминания о женщине, словно сотканной из черт ее сестры, Альки. «Неужели Алька жива?.. Как ей удалось избежать гибели? И почему она не узнала меня, свою сестру?» – эти вопросы терзали ее, словно острые осколки льда. Она и не заметила, как теплые ладони Степана, словно два верных крыла, опустились на ее плечи.
– Какая тишина, – прошептал Степан. Он приобнял жену за плечи и, прищурившись от ласкового сентябрьского солнца, жадно вдохнул свежий утренний воздух. – Люблю сентябрь. Солнце уже не палит, не обжигает, как летом, а словно окутывает мягким, бархатным пледом. Может, сегодня махнем на ярмарку в соседний поселок? Смотри какая погода чудесная! Говорят, там народные гуляния, песни, пляски, всякие забавы! Да и кое-какие запчасти для своего баркаса нужно посмотреть. Что-то мотор стал барахлить.– подытожил Степан.
Софья, не мешкая ни секунды, с улыбкой приняла приглашение мужа. Воскресенье манило свободой, ведь неугомонный внук Егорка, накануне с родителями умчался в город, навестить бабушку Настю, мать Дмитрия.
Прогуливаясь по рынку, Степан и Софья, обремененные сумками с деликатесами, которые они успели закупить у приезжих торговцев, забрели в павильон, где громоздились запчасти для катеров, яхт и прочих морских лодок и рыболовных баркасов.
Софья, заскучав среди железа и непонятных деталей, выскользнула на улицу. Оглядевшись, она утонула взглядом в прилавке с сувенирами. Здесь глаза разбегались: бусы всех цветов радуги, браслеты, словно морские волны, шепчущие тайны, шкатулки, угождающие любому вкусу, стеклянные баночки и бутылки, облепленные ракушками и камушками, словно кусочки морского дна, и панно из коралловых веточек, мелких ракушек и разноцветных мелких камушек, дышащие соленым ветром и морской свежестью.
Прохаживаясь по этому изобилию красоты она остановилась возле прилавка с картинами. Она подняла глаза, чтобы спросить цену на картины, как вдруг ее взгляду предстала та самая женщина, которая была похожа на ее сестру Алевтину, собиравшую ракушки на берегу моря.
Софья замерла, словно вкопанная. Сердце бешено колотилось в груди, отсчитывая нервный ритм. Она не отрываясь смотрела на сестру, неподвижно застывшую за прилавком, уставленным диковинными поделками из ракушек. Алька, казалось, не замечала ее, скользила равнодушным взглядом мимо, словно Софья была лишь очередным случайным покупателем или любопытным туристом.
– Вам что-нибудь показать? – Алькин голос прозвучал приветливо и учтиво, но нервозность и неприкрытая тревога дрожала в глубине ее глаз.
Софья растерялась, слова застряли в горле, но, собрав остатки самообладания, она указала на картину.
– Мне вот эту, указав пальцем промолвила Софья.
Морской пейзаж, выложенный из разноцветных камушек, завораживал своей простотой и в то же время – необъяснимой глубиной. Берег, сложенный из окатанной гальки, каменный дом с фундаментом, вросшим в прибрежный песок, и вдали – море, вздыбленное яростным гребнем волны, на вершине которой застыла белоснежная шапка пены, выложенная из мерцающих стразами камушков. Пена на гребне волны вспыхивала под солнцем всеми цветами радуги, приковывая взгляд, заставляя замереть в оцепенении. Что-то неуловимо знакомое, таинственное сквозило в этом пейзаже, нечто, что манило Софью с непреодолимой силой.
– Сколько стоит эта картина? – спросила она.
– Три тысячи, – тихо произнесла Алька.
Софья достала из кошелька пятитысячную купюру и вложила их в руку Альки.
– Сдачи не нужно, – твердо обозначила Софья, когда Алька протянула их.
В этот момент к Альке подошел крепкий мужчина. Заметив, как та прячет пятитысячную купюру себе в карман, а не в коробочку с деньгами от покупок, он резко выхватил деньги и положил их к себе в карман. Поблагодарив Софью за щедрую оплату, он строго посмотрел на Альку и пробубнил:
– Не смей прятать деньги! Еще раз замечу, накажу!
Сердце Софьи сжалось от боли. Алевтина… ее Алевтина, превратилась в тень, не похожей на себя прежней. Её взгляд был потухшим, покорным и испуганным.
Софья сразу поняла: сестра ее не узнает. Она не стала вмешиваться, тревожить хрупкий, призрачный мир, в котором теперь жила Алевтина. И мужу про Альку решила пока не говорить.
Вскоре подошел Степан, и они поспешили домой. Ничего не подозревая, он увлеченно рассказывал о детали, которую купил для мотора баркаса.
– Теперь починю, и можно смело в море за рыбой! – Степан радовался покупке, как ребенок.
Дома Софья повесила картину в спальне, на самую солнечную стену. Хотелось, чтобы утренние лучи играли с яркими бликами на волнах, запечатленных на холсте.
На следующие выходные Софья после обеда, ведомая робкой надеждой, отправилась в одиночестве в соседний поселок. Мужу сказала, что решила навестить старенькую бывшую подругу матери, которая когда-то помогла им сделать ДНК.
Она лелеяла надежду вновь увидеть Альку на базарной площади. Может сейчас она узнает ее, свою сестру.
И точно, Алька стояла у прилавка, предлагая прохожим диковинные сувениры, рожденные из даров моря. Подле нее, словно грозовая туча, стоял тот же мужчина. Неизменно строгий, с изборожденным морщинами лбом, он безумолчно ворчал, осыпая Альку упреками. Она же, покорно опустив взор, безмолвно внимала потоку его брюзжания.
Софья, не решилась подойти, а укрылась в уютном кафе напротив. Сквозь мутное стекло она наблюдала за сестрой, и буря противоречивых чувств терзала ее душу. Сердце рвалось навстречу Альке, шептало о необходимости открыться, рассказать о ней, о себе, о той жизни, в которой раньше жила сестра. Но что-то, словно невидимая стена, удерживало ее. Быть может, это горький привкус прошлого, темные воспоминания о злодеяниях Альки, которые, словно потревоженные призраки, вновь восстали из глубин памяти и терзали в бессонные ночи после их случайной встречи. Разум жалел Альку, пытался найти оправдание ее поступкам, но сердце, израненное прошлым, противилось прощению. Хотя, если быть честной с собой, прощение давно пришло, но осталась память – незаживающая рана, которую не выжечь каленым железом, не стереть из глубин сознания.
«В каком-то смысле это благословение – ее амнезия. Неведение избавляет от мук», – пронеслось в голове Софьи. – «Пусть и дальше живет в своей призрачной реальности».
День догорал, окрашивая горизонт багрянцем. Нетерпеливый мужчина торопил Альку, и та, словно испуганная птица, спешно собирала с прилавка остатки сувениров, складывая их в картонные коробки.
Софья решилась на тайную слежку, намереваясь узнать, где же обитает Алевтина. Крадучись, словно тень, Софья пробралась к причалу и застыла, как громом пораженная: Алька и этот грузный незнакомец уже отплывали на катере. «Что делать?!» – ужас ледяной хваткой сжал сердце. Но, отбросив панику, она ринулась к пожилому рыбаку, чей баркас, словно старый волк, дремал, покачиваясь на сонных волнах. Софья, задыхаясь, взмолилась догнать катер. Старик замялся, словно торговец, взвешивающий выгоду, но молящий взгляд женщины победила – он назвал цену. Софья, не торгуясь, отдала запрошенное. И вот, баркас, разрезая волны, помчался в погоню. Приблизившись к берегу, Софья вновь упросила рыбака, теперь уже за ожидание, и вновь заплатила, не смея думать о последствиях.
Узкая, петляющая горная тропа, словно нить Ариадны, привела ее к покосившейся лачуге, примостившейся среди густой зелени леса, неподалеку от морского берега. Здесь, в этой глуши, и жила сестра.
Крадучись, Софья подобралась к ветхому забору и, затаив дыхание, сквозь щербатую щель между рейками стала наблюдать. Вскоре, тихий разговор донесся до ее слуха. Она услышала, как сестра называет мужчину Михаилом, а тот, в свою очередь, ласково обратился к ней: «Зинуля».
Во дворе слышны были гоготание уток, кудахтанье кур, где-то в глуби двора послышалось мычание коровы. И Алька подхватив ведро кинулась в хлеб доить корову. Вскоре она вышла с полным ведром и через марлю стала процеживать молоко переливая его в другое чистое ведро. Затем она побежала на кухню и скрылась от глаз Софьи.
Было видно невооруженным взглядом и понятно, что Алька живет с этим мужчиной как с мужем. Что этот Михаил грубо обходится с Алевтиной, как заставляет ее работать, как скупо выделяет деньги на еду. Злость и обида клокотали в ее груди. Как он мог так поступать с ее сестрой?
Но она сдержала порыв.
Софья вдруг спохватилась и поняла, что уже поздно, и старик может уплыть на баркасе. Она ускорила шаг, а потом побежала к берегу, чтобы успеть домой.
Эпилог.
Софья стала часто наведываться на базар под видом поклонницы искусства ее сестры. Покупала у Алевтины сувениры, оставляла щедрые чаевые. Незаметно подкладывала деньги в карман ее старенького платья. Она помогала ей финансово, стараясь сделать ее жизнь немного легче. Софья окончательно решила не раскрывать карты, не говорить Алевтине, кто она на самом деле. Так будет лучше. Алевтина жила в своем мире, пусть и бедном, но стабильном. Возвращение памяти могло сломать ее окончательно.
Так завершился трагический круг судьбы для Алевтины. Зло, посеянное ею два десятилетия назад, взошло горькими плодами, отравив ее жизнь. Ослепленная завистью к сестре и алчным стремлением к богатству, она тогда, в молодости, не ведала о той страшной цене, что придется заплатить. Быть может, в бессонные ночи, терзаемая муками, она вопрошала небеса: «За что мне это?», но в ответ находила лишь холодное молчание.
Так подошла к концу повесть о двух сестрах, чьи судьбы сплелись в узел добра и зла, щедро воздав каждой по заслугам. И как гласит народная мудрость, выстраданная веками: «Не рой другому яму – сам в нее упадешь».
Спасибо всем за внимание!
