Американский писатель Уильям Воллманн ввёл Анну Ахматову в свой эпический роман о Второй мировой войне "Europe Central", который пока не переведён на русский язык. В нём поэтесса оказывается рядом с генералами, диктаторами и «телефонным мозгом» - образом Искусственного интеллекта, обретшего собственную волю.
О чём
Роман Уильяма Т. Воллманна Europe Central не линейный рассказ о войне, а гигантская симфония из голосов и образов…
В романе рядом оказываются генералы вермахта и советские маршалы, композиторы и художники, поэты и бюрократы. Здесь оружие уничтожения и человеческая душа перепутались так же туго, как провода телефонных линий.
Именно телефон, символ коммуникации, становится у Воллманна самостоятельным персонажем. Он обретает «мозг», мысли, даже собственное зловещее сознание. Этот «телефон-мозг» умеет затягивать в себя и генералов, и поэтов, превращая всех в узлы одной паутины.
В числе этих фигур появляется Анна Ахматова. Для американского писателя она голос пророка, женщина, которая даже в «сердце из розового коралла» умеет разглядеть катастрофу эпохи. Ахматова оказывается вписана в общий ряд с Жуковым, Крупской, Паулюсом, Герштейном и Гудерианом: Воллманн соединяет несоединимое, заставляя русскую поэзию откликаться на сигналы мёртвой техники.
Ну а теперь хочу представить вам перевод двух фрагмента романа. В первом впервые появляется Ахматова, во втором метафора «телефонного мозга» разрастается до образа самой войны. Эти сцены из начала книги, они задают ритм всему повествованию: история XX века как звон непрерывного телефона, которому отвечают и генералы, и поэты.
Первый фрагмент
Сознание этого существа, возможно, ещё только рождается, - как будут потом утверждать американские победители, - из чисто механических факторов: под бакелитовой оболочкой черепа. Если оно и впрямь обитает в Москве, значит, его череп отлит из советского дюралюминия, особого сорта, называемого кольчугалюминий, изобретённого Муза́левским и Воро́новым.
Там, внутри, уютно устроился злой сморщенный мозг размером не больше грецкого ореха. Его кора состоит из двух коричнево-жёлтых долей, оплетённых медной проволокой. Он хранит идеи так же аккуратно и густо, как на знамёнах тусклые орлы Польши: лагерь контрреволюции… немецкая прямота… клевета оппозиции… «здравость» вёлькишской теории. Этот мозг умеет подчинять себе всякого — от Ахматовой (которая, видя в нём провидческим глазом сердце из розового коралла) до Жукова (который самонадеянно мнит, что сможет с ним играть); от Герштейна до Гудериана, этих двойников-вольнодумцев, что пляшут наедине в своих пулях-темницах, подчиняясь извивам телефонного мозга в самом центре панциря.
Не доверяйтесь техникам, которые уверяют вас, будто этот мозг «нейтрален»: скоро вы услышите, как зло трясётся трубка в гнезде. Колльвиц, Крупская и остальные - всех их он уничтожит, волшебным образом. Он знает их номера. (Как говорит лунатик генералу Паулюсу: надо быть настороже, как паук в паутине…) Словом, он установит принцип единого командования.
Он соединяет. Он звонит.
Из трубки, что дрожит теперь, словно мотоцикл связного на булыжниках Праги, в чёрное холодное тело тянется провод, чья упругая сила затягивает петлю удушья. (Благодаря этому телефону генерал Власов вскоре будет втянут в свою собственную ловушку…)
Второй фрагмент
Польские солдаты тщетно маскируют каски сеткой. Немцы ходят в кино, чтобы влюбляться в кинозвёзд; когда операция «Цитадель» провалится, они будут млеть от Лиски Мальбран. Русская кавалерия бросается в атаку против немецких танков; немецкие школьницы пытаются обезвредить русские танки, заливая кипяток в башни. Противовоздушные аэростаты плывут в небе - плавники, раздувшиеся животы, словно детские рисунки рыб. Не волнуйтесь: войска Центральной Европы устоят, по крайней мере до начала операции «Барбаросса»! (Их боевой порядок затёрт и закопчён, как вековая Библия.) Но сталь найдёт всех.
Сталь, напитанная магическим зрением лунатика, освещает сама себя, когда идёт убивать. (Среди снежных заносов ленинградских кладбищ лежат те, кто в гробах, и те, кто без. Это сделала сталь) Широкие лучи света, когда из полугусеничного лафета стартует «Небельверфер», - это и есть взгляд стали, её досягаемость.
Из тяжёлого, складчатого металла прицела ДШК солдатский взгляд вырывается в пространство, чтобы пуля полетела верно. Сталь нуждается в нём, чтобы отправить её в путь. Но разве боги не всегда нуждаются в своих служителях? Из мозга телефона мысли бегут вниз по изолированным медным жилам. Пора начинать операцию «Блау». Связисты готовятся принять и передать приказ: «Защитить достижения советской власти… строгое, но справедливое наказание…» И вот телефон звонит снова! Кто ответит? Может быть, никто, кроме связистов, чьи флажки, привязанные к рукам, эволюционировавшим из человеческих, способны любой приказ превратить в серию окрашенных сигналов. Телефон звонит!
Телефон звонит. Трубка сама прижимается к уху и ко рту. (Откуда они взялись? Я думал, что они мои.) Новый приказ уносится вверх по чёрному кабелю, вниз по упругой спирали и прямо в ухо: «Ни при каких обстоятельствах мы не согласимся на артподготовку, которая растрачивает время и лишает преимущества внезапности».
Заключительная ремарка
Фрагмент, который мы прочитали, показывает одну из ключевых идей романа Воллманна: машина превращается в субъект истории. Телефон, соединение проводов и металла, становится «мозгом», обладающим волей. Он диктует, соединяет, приказывает и в этом угадывается тот самый страх XX века перед тем, что техника и бюрократия перестанут быть инструментами и превратятся в самостоятельную силу.
На фоне этого «телефонного разума» фигура Ахматовой звучит особенно интересно. Поэтесса, привыкшая слышать в молчании и тишине отзвуки судьбы, видит в металлическом мозге «сердце из розового коралла». Её видение противоположно логике машины: там, где аппарат находит только команды и убийства, поэт пытается найти остаток жизни и красоты.
Воллманн тем самым ставит Ахматову рядом с генералами и диктаторами, но в ином качестве: она свидетельствует о человеческом в нечеловеческой эпохе. И этот контраст делает эпизод ещё более современным: здесь слышится предчувствие того, что мы сегодня называем искусственным интеллектом - системы, которая может действовать автономно и влиять на жизнь людей, но лишённой человеческого духа.
Особенно важно образное «сердце из розового коралла». Для Воллманна это не украшение, а ключ к пониманию Ахматовой. Она по-поэтически «ошибается»: видит сердце там, где на самом деле клубок проводов, металл и удушающая спираль. Коралл ведь тоже когда-то живое, но ставшее камнем. Он красив, розов, прозрачен, но лишён крови.
Именно так работает поэзия Ахматовой в глазах Воллманна: она упорно ищет живое в мёртвом, красоту в катастрофе, голос в тишине. Там, где «телефонный мозг» символизирует власть техники и бездушного механизма, Ахматова продолжает различать след человеческого. Её взгляд не технический, а пророческий.
В этом и трагизм, и сила поэта: видеть сердце там, где его уже нет.
Так американский романист вводит русскую поэтессу в свою симфонию о войне и тоталитаризме: Ахматова становится «контрапунктом» к железному голосу техники, напоминанием о том, что и в мире, где командует машина, слово поэта не исчезает.
В тексте Воллманна рядом с Ахматовой упоминается и Герштейн. Речь идёт о Курте Герштейне (1905–1945) немецком инженере, офицере СС. Он работал в санитарной службе, оказался свидетелем массовых убийств в лагерях смерти и позже составил знаменитый «Отчёт Герштейна».
Его положение было трагическим: будучи внутри машины уничтожения, он попытался донести правду миру, но сам оказался связан системой и погиб в тюрьме в 1945 году.
Для Воллманна это фигура свидетеля изнутри, своего рода зеркальное отражение Ахматовой: она фиксирует ужасы сталинской эпохи в стихах, он фиксирует ужасы нацистской машины в своём отчёте. Именно поэтому их имена оказываются рядом в «симфонии» Europe Central: разные голоса, но одинаковая роль говорить о том, что другие старались скрыть.
Тогда к вам два вопроса:
– Как вам кажется, уместно ли было вводить Ахматову как персонажа в роман о Второй мировой?
– Может ли поэзия стать противовесом технике, которая вдруг обретает власть? – А какие ещё непереведённые книги XX века вы хотели бы прочитать на русском?