Все части здесь
Они встретились глазами мимолетно, и тут же словно все сказали друг другу без слов. И то, что день был длинный, и что между ними случилось нечто важное, а разговоры за столом были приятными, и что самое настоящее их ожидание сейчас — остаться снова вдвоем, в своей тихой близости.
Взгляд — и никуда больше не надо, только бы тишина комнаты, где можно говорить или молчать вдвоем.
Глава 21
Рустам и Николай, докурив у забора, неторопливо вернулись во двор. На топчане уже был накрыт низенький столик: расставлены пиалы, блюдо со сладостями и сухофруктами, вазочки с душистым вареньем и медом.
Василя и Нина встретили мужчин улыбками и радостными возгласами:
— Честно признавайтесь, ведь не по одной выкурили? — подмигнула Нина.
— Да, так долго, мы уже соскучились. Прошу, мужчины, чай стынет! — улыбнулась Василя.
Нина подалась вперед, поправила подушки и будто невзначай села так, чтобы Николай оказался рядом. Он присел и обнял ее за талию осторожно, не выставляя напоказ, но это движение сразу наполнило ее сердце теплом.
Она чуть прижалась к нему, и это было понятнее любых слов. В этой естественной близости было столько тепла, что Василя, заметив, только мягко усмехнулась, отвела глаза, делая вид, будто занята чайником. Она заботливо налила всем чай, и разговор завязался сам собой — легкий, теплый, как вечерний воздух.
Рустам, откинувшись на подушки, усмехнулся, вспоминая:
— Сегодня вез я людей из Ташкента на Чарвак. Села рядом со мной женщина… ну, вы бы слышали, — он закатил глаза и рассмеялся. — Всю дорогу стрекотала, без остановки. Про соседку, про сына, про цены на базаре, про то, что у нее огурцы в прошлом году не уродились, а в этом даже не взошли. Я сначала кивал, поддерживал, но потом, честно говоря, уши мои начали потихоньку в трубочки закручиваться.
Нина с Василей прыснули со смеху, а Николай, подливая чай, подбодрил:
— Ну, ты ж воспитанный, не перебьешь и не остановишь.
— Вот именно, — кивнул Рустам. — Слушал, слушал… А она вдруг спрашивает: «Так скучно ехать, а долго еще? Что-то путь очень длинный». Я чуть не подавился и говорю ей спокойно: «Знаете, если бы вы тихонько ехали, то и дорога показалась бы короче. А так ваши рассказы ее только удлиняют». А она такая: «Да, а я думала наоборот — чем больше говоришь, тем быстрее приедешь». И опять за свое. Тут же вспомнила, как вчера у нее соседка денег попросила, а она-то знает, что та ей не отдаст.
Все за столом дружно расхохотались. Василя даже утерла уголки глаз, Нина прижалась к плечу Николая, улыбаясь, а тот с хитрецой спросил:
— А обратно, Рустам? Тоже трындела?
— А обратно, Коля-ака, я попросил тихонечко ее мужа рядом сесть.
— И как?
— Не знаю, то ли мое кресло всех к болтовне располагает. Да только и он болтал всю дорогу. А ведь, когда на Чарвак ехали, он молчал.
Смех за столом вспыхнул снова, легкий и добрый, как будто этот вечер сам был соткан из простого счастья.
— А она? Что ж его жена? — умирая от смеха, спросила Нина.
— Спала всю дорогу.
— Вот ты прогадал, — развеселилась пуще прежнего Василя.
— А когда приехали, — продолжил Рустам, — их дочка мне и говорит: «Знаете, мама тараторит, только когда трезвая, а чуть выпьет — сразу спать. А отец, наоборот, — трезвый — молчун, а выпьет — не заткнешь». Заржала шельма, и в подъезд убежала. Так я и остался с открытым ртом!
Все снова дружно рассмеялись.
— А ведь и со мной такое было! — сказал Николай, отсмеявшись. — Ехал я как-то в поезде, в купе села баба… Господи, язык у нее точно без костей! — он покачал головой. — Только мы тронулись, и пошло: про соседку, про мужа, про кума, про курицу, которая у нее на насест никак не садится. Думаю: ну, сейчас она выдохнется. Куда там! Чем дольше едем, тем больше слов из нее льется. Я уж и книжку открыл, и в окно гляжу — все равно ей: никак не остановить.
Нина прыснула в кулачок, Василя кивала, угадывая картину, а Рустам с видом мудреца сказал:
— Есть такие люди — у них дорога — как сцена. Им бы зрителей, а не попутчиков.
— Вот-вот, — подхватил Николай. — В какой-то момент я просто собрал вещи и, ни слова не говоря, пересел в другое купе. Благо, свободные места были. Думаю: пусть там хоть одна тараторит всю дорогу. И что вы думаете? Прохожу мимо, дверь у нее чуть приоткрыта, — тараторит без умолку. Я заглянул — одна, никого нет. То есть все равно ей: лишь бы говорить.
И он с таким комическим отчаянием развел руками, что за столом снова разразился смех. Даже серьезная обычно Василя, утирая слезы, сказала:
— Ой, Николай-ака! А ведь и смех, и грех. Одинокая, наверное.
Все вдруг прекратили смеяться и притихли.
— Да, не дай Бог… — прошептала Нина.
Рустам первым отставил чашку и поднялся:
— Все, друзья мои, сдаюсь, — сказал он, потянувшись так, что хрустнули плечи. — Сегодня в пять утра встал, завтра опять затемно за руль. Я лучше раньше лягу, чем завтра на полдороге засну. Всем спокойной ночи.
Он с теплом глянул на Нину и Василю, дружески хлопнул по плечу Николая и, приглушенно зевнув, ушел в дом.
На топчане сразу стало тише, послышалось стрекотание кузнечика. Василя встала тоже, привычным движением начала собирать со стола посуду.
Нина поднялась ей помочь: бережно убирала тарелочки, складывала ложки, чтобы не гремели, словно боялась разрушить уютный вечерний покой. В воздухе все еще пахло хлебом и маставой, чем-то еще приятным.
Николай тоже поднялся, хотел было помочь, но Нина отрицательно качнула головой, улыбнувшись мягко — она сама справится. И в этом простом движении, в ее легкой улыбке, было столько тишины и женской уверенности, что он остановился, только глядел.
— Сиди, Коль, мы сами быстренько. Покури пока.
Они встретились глазами мимолетно, и тут же словно все сказали друг другу без слов. И то, что день был длинный, и что между ними случилось нечто важное, а разговоры за столом были приятными, и что самое настоящее их ожидание сейчас — остаться снова вдвоем, в своей тихой близости.
Взгляд — и никуда больше не надо, только бы тишина комнаты, где можно говорить или молчать вдвоем.
Нина чуть кивнула в сторону двери. Василя, заметив это, лишь усмехнулась себе под нос и отпустила их — она понимала.
— Идите, идите. Все уж убрано. Спокойной ночи.
«Ну что, пойдем?» — не словами, а тихим внутренним вопросом спросил Коля.
Нина уловила это сразу, улыбнулась уголком губ, еле заметно, и едва заметным кивком ответила: «Да».
Между ними мелькнуло что-то такое светлое и теплое, будто они знали друг друга давным-давно и им больше не нужны были слова.
Тишина вокруг звенела, дорожка к домику показалась короче, чем была на самом деле: шаг за шагом они шли рядом, не торопясь, но и не останавливаясь.
Когда дверь за ними тихо закрылась, Нина почувствовала, как Николай обнял ее — осторожно, как берут в руки драгоценность.
Ни слова, только его руки на ее талии, его дыхание рядом. Она подняла голову — и встретила тот самый взгляд, в котором было и нежность, и защита, и какое-то удивительное, почти юношеское смущение.
Они стояли так несколько мгновений, словно боялись нарушить ту хрупкую тишину, которая стала их общей. И в этих объятиях было все: благодарность, доверие и зарождающаяся близость, без суеты и без лишних слов.
Они не торопились — в каждом движении было что-то осторожное, словно они боялись спугнуть этот новый, такой хрупкий миг.
Нина медленно расстегнула пуговицы на платье, и Николай отвел глаза, но в ту же секунду протянул руку и помог ей, как будто это было делом естественным, простым.
Он сам снял рубашку, и в их движениях не было неловкости — только доверие, словно они уже давно знали друг друга.
Они легли рядом — тихо, будто старались не потревожить ночную тишину. Между ними остался маленький промежуток, но дыхание уже перемешивалось, и эта близость была сильнее всяких слов.
— Ты… давно понял? — тихо спросила Нина, не открывая глаз.
— Что люблю тебя? — так же негромко спросил Николай. — Давно. Только боялся сказать.
Она улыбнулась, медленно повернулась к нему.
— А я… боялась поверить. Коль, ты не отпустишь меня?
— Никогда!
И они снова замолчали, потому что слова показались лишними, потому что все было уже сказано этими простыми признаниями, сказано их тишиной и тем, как они осторожно протянули руки друг к другу.
Они еще какое-то время лежали, слушая дыхание друг друга, будто боялись потерять этот миг.
Николай хотел что-то сказать, но слова растаяли на губах, потому что рядом была тишина, которая говорила громче любых признаний. Нина положила голову ему на плечо, и он осторожно обнял ее…
И в этой осторожности было больше любви, чем в любых страстных словах.
Они не заметили, как глаза сами сомкнулись, — и сон пришел так же тихо, как приходит утро: без стука, без просьбы, просто подарив покой. И казалось, что уснули они не двое чужих людей, а те, кто давно искали друг друга и наконец нашли.
Татьяна Алимова