– Перепишешь свою долю на меня! Или я найду способ вышвырнуть тебя отсюда, так что мало не покажется! – голос Анны Андреевны, словно хлыст, хлестал по Ольге. – Хватит паразитировать на моей шее!
– Это ты превратила мою жизнь в ад, отравила ее! – огрызнулась Ольга, в голосе слышалась горечь отчаяния. – Ты довела меня до ручки, мама. Я едва ли могу функционировать.
– Да хватит ныть! Корову бы тебе, а лучше две, тогда бы, может, и выветрились все твои "болезни"! Какие вы все неженки, во всем родители виноваты! А мы в ваше время вкалывали на двух, а то и трех работах, учились, детей поднимали, да еще и на танцы успевали бегать вечерами! – Анна Андреевна кипела от ярости. – Это мое последнее слово!
С самого детства Олю снедала жажда выделиться из безликой толпы. Увы, это стремление тонуло в капризах и слезах. Старшая сестра, Ксюша, наградила ее презрительным званием "вредины и ябеды", а сверстники во дворе и школе сторонились, считая чудаковатой. После нескольких случаев, когда Оля выбалтывала учительнице шалости одноклассников, ей объявили безмолвную войну. Целый год ее слова разбивались о ледяную стену молчания. Она захлебывалась рыданиями, жаловалась матери и учителям, но класс стоял нерушимой стеной.
С приходом лета напряжение спало, а осенью проблема угасла сама собой, оставив лишь пепел равнодушия. Олю попросту игнорировали: не звали в гости, избегали в парах на физкультуре. Она словно растворилась в воздухе, став невидимой.
Дома царила своя, особая атмосфера. В тени Ксюши, блистательной умницы и активистки, первой ученицы, успевавшей не только грызть гранит науки, но и завоевывать медали в легкой атлетике, Оля казалась блеклой тенью. Родители, и в особенности отец, считали своим долгом подчеркнуть этот контраст. И расплачивалась за неудачи младшей дочери, как всегда, мать.
– Кого ты родила?! – гремел голос Владимира Александровича. – Ну что за наказание! Вечно ноет, ходит с кислым лицом. Пол помыть толком не может, одни разводы. Попросил обед подогреть – тарелку со щами разбила!
– Вов, ну что ты привязался? – отмахивалась мать, словно от назойливой мухи. – Бывает, девчонка еще не расцвела, не окрепла. Вытянется, похорошеет.
– Да уж, конечно, – бурчал Владимир Александрович, в голосе – клубок змеиного яда. – Точно не наша порода! В кого она такая уродилась? Как с таким жить-то дальше? Позорище одно.
– Володя, ну выкарабкается как-нибудь, – лебезила жена, стремясь погасить тлеющий пожар. – Зато Оля у нас тихая, скромная, старательная. Золото, а не ребенок.
– Ага, тихая! Запомни, дармоедка, вырастешь – на моей шее не усидишь! Шею-то я тебе быстро сверну! – отрезал отец, словно гильотиной, ставя жирную точку в бессмысленном споре.
До шестнадцатилетия Оли семья еще держалась на честном слове. Ксюша, старшая, уже вовсю грызла гранит науки в институте. А вот на Ольгу родители смотрели с опаской, будто на бомбу замедленного действия. Отец, вымотавшись в бесплодных баталиях с дочерью, попросту махнул на неё рукой. А вскоре и вовсе хлопнул дверью, заявив, что свой отцовский долг он сполна выплатил.
Распалась их трехкомнатная крепость на отдельные осколки. Анне Андреевне с дочерьми досталась крохотная двушка на задворках города, зато своя, выстраданная. Каждой выделили по скудному клочку, по праву рождения.
Жизнь наедине с матерью в последующие два года стала для Ольги настоящим адом. Каждый кусок хлеба, каждый вздох – все было пропитано упреками и горечью. Казалось, мать высасывает из нее жизнь, будто мстит за все свои несбывшиеся мечты.
– Что, опять холодильник выгребла, утроба бездонная?! – голос Анны Андреевны звенел, как натянутая струна. – Я на тебя, дармоедку, пашу, как вол, забыла, когда себе обновку позволяла! Сидишь, как моль, точишь – посмотри, вон, штаны трещат на талии!
– Да вышло как-то… не нарочно, – пролепетала Оля, съежившись под градом материнского гнева. – Как-то само собой… что уж теперь.
– А ужин мне из чего колдовать? Я ж думала, продукты есть, не побежала в лавку, – Анна Андреевна устало прикрыла глаза. – И посуды – Эверест! Оля, опять в берлогу свою таскаешь харчи?
– Ну, что ты, мам, – соврала Ольга, потупив взор. – Я ж на кухне, ты ж ругаешься…
Анна Андреевна решительно шагнула в комнату дочери. Сердце предчувствовало неладное. Приподняла краешек пледа, свисающего с кровати до самого пола. Точно. На полу, в полумраке, притаилась грязная тарелка с жалкими остатками яичницы, соседствующая с осколками засохшего хлеба и кусками колбасной шкурки, тронутой подозрительной плесенью. В затхлом воздухе витал тошнотворный запах не первой свежести. Анна Андреевна распахнула окно, впуская струю свежего воздуха в спертую комнату. С тяжелым вздохом побрела в коридор за веником и совком. Ольга, как пугливая мышь, юркнула в свою комнату, стыдливо прикрывая за собой дверь.
– Руки прочь! Это мой мир, и вы в нем не командуете!
– Да, конечно, утонем в этой помойке! – с горечью отозвалась мать, смахивая со стола крошки, словно пытаясь стряхнуть и собственную усталость. – Будем ждать, пока тараканы устроят пир.
– Моя комната – мои правила, – огрызнулась Ольга, выхватывая веник из рук матери. – Уйди, отпусти меня!
Спустя несколько дней Анна Андреевна, не в силах больше выносить это, набрала номер бывшего мужа, попросив о встрече. Владимир согласился, и они встретились в сумраке парка, после работы.
– Оля совсем озверела, бросается на меня, как дикий зверь, – жаловалась Анна Андреевна, в ее голосе сквозило отчаяние. – Поговори с ней, Володя, прошу тебя.
– О чём тут говорить? Она с пелёнок росла эгоисткой, ни к чему не приученная. Ты вечно её жалела, берегла, как хрустальную вазу. Вот и пожинаем плоды.
– Нельзя так говорить, она и твоя дочь тоже! – с обидой в голосе возразила Анна Андреевна. – Мы оба виноваты.
– Я тебе, Аня, одно скажу: сколько ты еще будешь ей потакать? Еще год-другой, и она тебе на шею залезет, да так, что не сбросишь никогда. Думать надо сейчас.
Но ничего не менялось, словно слова отскакивали от бетонной стены.
А когда на каникулы приехала Ксюша, стало просто невыносимо. Она, привыкшая к порядку, не могла смириться с царящим в комнате сестры хаосом. И Ольге, скрипя зубами, пришлось хоть немного изменить своим привычкам.
– Оль, тебе восемнадцать лет! – возмущалась Ксения, глядя на сестру с укором. – Хватит уже дурью маяться. Поступай учиться или работу ищи. Сколько мать тебя будет на себе тащить?
– Я в активном поиске, – огрызнулась Оля. – Курсы вон прохожу, может, потом работу найду. Или стану популярным блогером.
– С твоей-то легендарной ленью – тебе прямая дорога в блогеры! Ишь ты, сутками бездельничают, а деньги лопатой гребут. Хотя бы в химчистку, что ли, устройся, приемщицей, как нормальный человек. Объявление видела, сегодня еще. Под боком, да и копейка не лишняя.
– А когда ж мне отдыхать? Там же, поди, вкалывать как проклятой, да еще и вещи тяжелые таскать.
– Да опустись ты уже на землю! – взвилась Ксюша. – Я, между прочим, учусь и работаю! Листовки раздаю, вожатой летом в лагере вкалываю, чтоб маме хоть немного помочь. А ты что? Как медуза, лежишь на диване, как будто время ждешь.
И вот, месяц спустя, судьба смилостивилась над Ольгой, подбросив ей вакансию в пункте проката при захудалой базе отдыха. Вакансию с проживанием. Сбежав из родного гнезда, Оля не то чтобы стала аккуратнее, но полный пансион, царивший на базе, избавлял ее от тягот готовки, уборки и стирки, а главное – от неустанного материнского ворчания и занудных сестринских нотаций.
Более того, у нее даже появился парень, коллега по прокату. Валентин, добродушный парень, зимой выдавал лыжи и санки-ватрушки, а летом отвечал за водный транспорт – лодки и катамараны. Он любил Олю за ее непритязательность, за отсутствие амбиций. Вместе они прокрутились целых два года, пока база не приказала долго жить, пав жертвой банкротства. И тогда Валентин, неожиданно для себя, предложил: «А давай откроем свой прокат?»
Однако им отчаянно требовался стартовый капитал, и тогда в голове Ольги созрел дерзкий план.
Она предстала перед матерью, словно фурия, и безапелляционно заявила:
– Я продаю свою долю в квартире. Деньги нужны как воздух, и как можно скорее.
– Да что ты такое говоришь, Оленька, кому же? – в глазах Анны Андреевны застыл испуг. – И зачем вообще эта продажа? Где ты жить будешь? Куда пропишешься, горемычная?
– Как ты говоришь, мама, это тебя не касается. Я уже давно не дитя! – отрезала Ольга, словно лезвием. – Если хочешь, выкупи у меня её сама. Переоформим бумаги, и дело с концом.
– Сколько же ты хочешь за свою долю? – с тревогой спросила Анна Андреевна. – У меня нет несметных богатств.
– Семьсот тысяч, и ни рублем меньше, – отчеканила Ольга. – Если у тебя нет, найду других желающих.
– Но у меня правда нет таких денег! – голос Анны Андреевны дрогнул, готовый сорваться в рыдания.
– У Ксюхи займи, или кредит возьми, мне все равно, – безжалостно парировала Ольга. – И поторопись, у меня нет времени ждать у моря погоды.
Анна Андреевна, сокрушаясь и терзаясь, всё же взяла кредит, добавила к нему свои скромные сбережения и отдала всё дочери. В назначенный день и час Ольга у нотариуса так и не появилась. На звонки она не отвечала, словно растворилась в воздухе. Сделка с треском провалилась.
Через три дня, закипающая от гнева Ксюша, наконец дозвонилась до сестры и выкрикнула в трубку:
– Да что ты творишь, дьяволица? Немедленно поезжай к матери, и пусть вам переназначат дату сделки!
– А зачем? Я передумала продавать свою долю, – лениво протянула Ольга. – Надо было матери раньше думать своей пустой головой.
– Тогда верни ей деньги, нелюдь! Она же этот кредит не потянет! – взревела в трубку Ксюша.
– А денег у меня уже нет, все в бизнес вложено, – радостно прощебетала Ольга. – Вот как пойдет дело в гору, тогда и расплачусь.
– Ты с самого начала все это продумала, Ксения, – с горечью догадалась она. – Или кто-то надоумил?
Нольга оборвала разговор, словно захлопнула дверь перед ее лицом. На те деньги, словно на крыльях надежды, Валентин и она взлетели в новую жизнь: сняли квартиру на полгода и вырвали у судьбы, в лице обанкротившегося собственника, снаряжение для проката. Остальное Валентин, с блеском в глазах афериста, забрал "на раскрутку". Но радужные планы лопнули, как мыльный пузырь. Деньги утекали сквозь пальцы, словно песок. Их жалкий прокат чах под натиском конкурентов, а снаряжение дышало на ладан, безнадежно устарев.
Полгода пролетели, как в дурном сне. Когда деньги и срок аренды иссякли, Валентин, не дрогнув сердцем, оставил Ольгу на обочине жизни. Она же, словно ничего и не произошло, вернулась в родительский дом с видом завоевателя.
– Я буду здесь жить, – безапелляционно заявила Оля оторопевшей матери, – имею право, у меня доля.
Мать, словно пораженная молнией, не нашла что возразить. И вскоре младшая дочь, словно ненасытный паразит, вновь впилась в материнскую жизнь. Она таскала продукты из холодильника, словно это ее законная добыча, целыми днями утопала в сериальной трясине, забыв о реальности.
– Оля, хотя бы за квартиру помогай платить, счета огромные, – с болью в голосе упрекала мать. – Я одна из последних сил тяну эту лямку. Ты за все время ни копейки не дала. А еще кредит…
– Да не плати, – отмахнулась Ольга, – мне-то что? Квартиру за долги отсудят? Плевать.
– Как же не платить, коли счет один, – выдохнула Анна Андреевна, словно из груди исторгнула эту фразу.
– Тогда не скули, мама, что тяжело, – отрезала Ольга.
В этот миг плотину многолетнего терпения Анны Андреевны прорвало. Ярость, копившаяся годами, выплеснулась водопадом криков и угроз выселения. Но всё было тщетно. Годы вольной жизни закалили Ольгу, словно сталь, сделав невосприимчивой к материнскому гневу. Она чувствовала себя неуязвимой в этом доме, огражденной стеной безнаказанности.
С того дня в поведении матери появилась странная отстранённость, зловещая тишина перед бурей.
Вскоре Анна Андреевна и Ксения подали в суд, добившись разделения коммунальных платежей. Теперь Ольге приходила отдельная квитанция, и сумма долга в ней, как зловещий росток, разрасталась месяц за месяцем.
Вторым ударом стало появление нового замка на двери материнской комнаты. Внутрь переехал и холодильник, и микроволновка, и электрочайник – весь скромный материнский арсенал. Кухня опустела для Ольги. Брать еду стало неоткуда. Тщетны были возмущения, попытки разжалобить или пристыдить. Мать стояла, как скала, непреклонная в своей решимости. Кормить и содержать взрослую дочь она больше не считала своим долгом.
Исчезли, словно мираж в пустыне, привычные атрибуты комфорта: бытовая химия, туалетная бумага, стиральный порошок – все, что раньше появлялось само собой. Из комнаты Ольги вынесли телевизор, ее безмолвное имущество, приобретенное без спроса, по давно укоренившемуся обыкновению.
Ольга держалась из последних сил, словно хрупкий цветок, противостоящий шторму. Распродавала остатки былого, вымаливала гроши у знакомых. Но сочувствие быстро истончалось, уступая место горькому осознанию: долги не вернутся, как не вернется былое благополучие.
Но самым страшным ударом, ледяным клинком, рассекшим ее сердце, стало забвение в день рождения матери. Праздничный стол ломился от яств, звенели радостные голоса гостей. Ольга, ведомая голодом и жалкой надеждой на семейное тепло, шагнула к столу, но была остановлена жестким окриком Ксюши:
– А ты куда? Твое место в комнате.
– Я хочу есть! И это же праздник, я тоже семья! – взмолилась Ольга, в голосе ее звучало отчаяние загнанного зверя.
– Нет, ты – кровопийца, паразит, которому доставляет удовольствие издеваться над родными. Уйди, не отравляй маме торжество!
– Мама сама пусть скажет, – упрямо возразила Ольга, – ты – не хозяйка.
Но взгляд матери, обычно такой мягкий и любящий, был тверд и неприклонен. Легкий кивок, почти незаметный, подтверждал слова Ксюши. Чаша ее терпения переполнилась. Больше она не могла мириться с тем образом жизни, с тем наплевательским отношением к близким, которое Ольга годами демонстрировала им.
– Ах так, тогда вот вам! – взвизгнула она, словно раненая птица, и, схватив со стола салатник, с яростью обрушила его на пол.
Н Осколки, словно хрустальные слезы, брызнули во все стороны, смешиваясь с зеленью и майонезом.
Эффект получился обратным ожидаемому. Гости, словно завороженные, уставились на нее с недоумением, словно наблюдали странный спектакль. Кто-то уже робко предложил Анне Андреевне помочь с уборкой, и ни единого укоризненного взгляда в сторону матери за подобное отношение к дочери. Ольга, сгорая от стыда и обиды, молча скрылась в своей комнате.
После этого фарса ей самой нестерпимо захотелось сбежать из этой квартиры, полной чужих и враждебных людей. Но пока бежать было некуда.
Выждав момент, когда гроза в материнской душе немного утихла, Ольга, стараясь говорить ровно, подошла к ней и произнесла:
– Хорошо, раз тебе так важна эта доля, поехали, оформим дарственную на тебя.
– Ты не передумаешь? – изумилась мать, и в глазах мелькнул какой-то хищный блеск. – Столько времени упиралась.
– Нет, поехали, – глухо ответила Ольга.
Они прошли ритуал у нотариуса, и дарственная обрела силу камня, необратимую и холодную. Прописку в квартире мать Ольге милостиво оставила, словно подачку, но этого было ничтожно мало. Для Ольги это означало лишь одно: снова бежать. Она принялась искать работу, словно спасение, и нашла – вахту с проживанием, шанс начать с чистого листа.
Ольга сообщила матери о своем решении. Та перекрестилась, словно отпуская грех, и выдохнула с облегчением. С тех пор они больше не виделись. Но в глубине материнского сердца, в потаенных уголках надежды, теплилась слабая искра: а вдруг, когда-нибудь, ее дочь одумается.