«Отдай мне дитя, — прошипела свекровь, — нового себе родишь. Я стану ему матерью, какой тебе никогда не быть!»
– Я никогда не отдам сына, лучше уеду вместе с ним! – пригрозила Светлана.
Светлане, в общем-то, со свекровью повезло. Татьяна Михайловна пакостей не строила, перед знакомыми невестку нахваливала, и в сравнении с историями о других свекровях казалась сущим ангелом. Был у нее лишь один, но назойливый пунктик – страсть к нравоучениям и уверенность в тотальной неправильности окружающих. То и дело до Светланы долетало:
– Швабру ты держишь неправильно… Эх, учить и учить!
– Голову надо мыть мылом, а не этой химией! Я покажу, как наши бабушки делали…
– Уборка в субботу – святое дело! В другие дни – это просто кощунство!
Светлана кивала, соглашалась, улыбалась, а потом, конечно же, делала по-своему.
– Твоему ангельскому терпению можно только позавидовать, – однажды заметил Сергей.
– Да что копья ломать из-за пустяков? Проще принять маму такой, какая она есть, со всеми ее причудами. В конце концов, это не такая уж и большая плата за мир в семье, – философски отвечала Светлана.
Мир перевернулся, когда она узнала о беременности. Татьяна Михайловна расцвела от счастья, словно майская роза:
– Наконец-то я стану настоящей бабушкой! Как же я долго этого ждала!
– Но у вас ведь есть внуки от Ольги и Андрея, – робко возразила Светлана.
– Я никогда не видела их лиц! Старшие упорхнули из гнезда сразу после школы, унеслись на край света и ни разу не вернулись. Только Сережа остался рядом, и вся моя любовь, вся надежда – в тебе и в этом малыше.
«В её словах сквозит что-то зловещее», – промелькнуло в голове у Светланы.
И предчувствия ее не обманули. Забота Татьяны Михайловны обернулась удушающей опекой. Однажды, вернувшись с работы, Светлана застыла в дверях ванной комнаты: все ее косметические сокровища – кремы, помады, краски для волос, даже шампуни и гели для душа – исчезли, словно их и не было. В мусорном ведре сиротливо валялись смятые тюбики и флаконы.
– Вся эта химия – яд для ребеночка! – безапелляционно заявила свекровь. – Теперь мыться будешь только натуральным мылом, а стирать детские вещи – в родниковой воде. Так велели наши предки, так будет правильно.
"Ребеночку вредно," – эти слова, словно заевшая пластинка, звучали в голосе свекрови неустанно. Она, словно цербер, охраняющий врата, требовала немедленного увольнения, мотивируя это губительным влиянием офисной техники. Фотографии в социальных сетях стали табу, дабы избежать злого рока завистливых глаз. Вкусные яства конфисковались безжалостно, уступая место безликой каше и унылым сырым овощам, насильно впихиваемым бедной Светлане.
Но последней каплей, переполнившей чашу терпения, явилась детская комната, триумфально представленная в квартире свекрови. Татьяна Михайловна, распираемая гордостью, продемонстрировала помещение, оклеенное обоями с приторными мишками, где уже красовались кроватка и пеленальный столик. Гора ползунков и подгузников, словно безмолвное войско, свидетельствовала о решимости свекрови.
– Не стоило так тратиться, – сдавленно произнесла Светлана, пытаясь скрыть бурю, разгорающуюся внутри.
– Конечно, стоило, ведь ребеночек будет жить у меня!
– Что вы такое говорите? – в голосе Светланы прорезалось напряжение, словно струна, натянутая до предела.
– Я заберу ребеночка и буду растить его сама. Тебе же работа, куда тебе с младенцем? К тому же, опыта у меня побольше, троих вырастила. Будешь навещать его пару раз в неделю, и хватит с тебя.
– Я не отдам своего ребенка! И речи быть не может! – отрезала Светлана, в её словах звучала непримиримость и материнская ярость.
Светлана, словно раненый зверь, прикрыла живот руками и вырвалась из квартиры свекрови, как из клетки. Затворившись в своем доме, она превратилась в тень, игнорируя настойчивые звонки Татьяны Михайловны и стук в дверь.
К счастью, Сергей был ее крепостью. Его тоже до глубины души обожгло материнское требование, хотя и не стало громом среди ясного неба.
– Мама всегда держала семью в железном кулаке, потому брат с сестрой и сбежали, словно от чумы. Я надеялся, что после смерти отца она смягчится, но, видимо, ошибся в своих надеждах.
– Мне все равно, что у нее за буря в душе, но к моему ребенку она не приблизится, – отрезала Светлана, вкладывая в каждое слово сталь.
Однако ее решимость дала трещину, когда на следующий день она увидела свекровь, съежившуюся на лестничных ступеньках, словно покинутую всеми. В ее глазах плескалось такое море тоски и несчастья, что Светлана невольно смягчилась, тем более что Татьяна Михайловна пришла с оливковой ветвью в руках.
– Прости меня, что так набросилась, – прошептала Татьяна Михайловна, и голос ее дрожал, как осенний лист на ветру. – Я понимаю, что у матери нельзя отбирать ребенка, просто радость ослепила меня. Позволишь ли мне хотя бы изредка подержать на руках внука?
– Хорошо, позволю, но только под моим неусыпным надзором, – предупредила Светлана, словно ставя невидимый барьер.
Когда родился Паша, Татьяна Михайловна являла собой образец ангельского терпения, словно страшась одним неверным движением лишиться возможности видеть внука. Свекровь порхала вокруг невестки, словно заботливая фея, помогая и по дому, и с купанием, и с кормлением малыша. Её умильное воркование над колыбелью убаюкивало не только Пашу, но и бдительность Светланы.
Когда Паше исполнилось полгода, и Светлана, измученная бессонными ночами из-за режущихся зубок, позволила свекрови немного понянчиться с сыном, а сама рухнула в объятия сна.
Однако час спустя, подойдя к кроватке, Светлана замерла в изумлении. Паша был укутан в несколько слоев одеял и кофточек, словно его готовили к экспедиции на Северный полюс, в то время как за окном пылал июльский зной.
– Зачем вы так его укутали, ему же жарко! – воскликнула Светлана, торопливо освобождая младенца из этого жаркого плена.
– У тебя форточка открыта, сквозняк! – парировала Татьяна Михайловна тоном знатока. – Простудишь ребёнка. Делай, как я говорю, у меня опыта больше.
– Опыт не всегда равен мудрости, – не удержалась Светлана, словно выпуская пар.
Свекровь, оскорблённо поджав губы, отвернулась, демонстрируя всю глубину своей обиды.
Светлана наивно полагала, что инцидент исчерпан, и границы обозначены. Но спустя пару дней Татьяна Михайловна, словно затаившийся диверсант, предприняла новую атаку – попыталась накормить младенца супом, щедро приправленным перцем.
– Я своих детей так кормила, и ничего, вон какие выросли, кровь с молоком, – безапелляционно заявила Татьяна Михайловна.
Так и повелось: большую часть времени свекровь являла собой воплощение учтивости, но порой маска доброжелательности сползала, и из-под нее проглядывало что-то такое, отчего у Светланы мороз пробегал по коже. Когда Паше исполнился год, Татьяна Михайловна, одержимая идеей раннего развития, принялась учить его читать, и была несказанно огорчена тем, что внук предпочитает рассматривать картинки.
– Сережа в его возрасте уже вовсю читал! А этот… Паша отстает, потому что ты им совсем не занимаешься! Не способна гения воспитать! – отчитала она невестку тоном, не терпящим возражений.
Сергей, сын Татьяны Михайловны, позже признался Светлане:
– Я не читал, конечно. Просто что-то бормотал, чтобы мама от меня отстала. Сам уже не помню, это мне брат рассказывал.
Когда внуку исполнилось полтора года, Татьяна Михайловна выхватила у него из рук любимого плюшевого мишку и безапелляционно сунула конструктор:
– Мальчик не должен нянчиться с мягкими игрушками, это девчачьи забавы! Конструктор – вот что ему нужно, развивает ум!
– Там же мелкие детали, это опасно, он еще маленький, – не выдержала Светлана, возвращая конструктор на полку и забирая у бабушки подарок.
– Глупости, мои играли пуговицами да медными грошиками, и ничего. Ты излишне трепещешь над ребенком. Поверь, я-то знаю, я мать троих детей.
– Двое из которых сбежали от тебя на край света, а третий, кажется, уже пакует чемоданы, – сухо напомнила Светлана.
– Что ты хочешь сказать?
– Сергею предложили перевод в филиал за пятьсот верст отсюда. И он всерьез рассматривает это предложение. И, знаешь, мама, отчасти из-за тебя.
– Вы хотите бросить меня здесь, совсем одну? – Татьяна Михайловна застыла, словно пораженная громом.
– Мы не хотим этого, но ты сама толкаешь нас к этому. Паша – наш сын, и ответственность за его воспитание лежит на нас. Твоя роль – помощь, но ты ведешь себя так, будто ребенок твой. Я слышала, как ты называла себя Пашиной мамой. Это переходит все границы!
Внезапно Татьяна Михайловна разрыдалась, словно рухнула старая стена:
– Я люблю Пашеньку больше жизни! Он мой ангелочек, моя кровиночка! Вы не можете отнять его у меня!
Светлана застыла, раздираемая противоречием. С одной стороны, жалость, словно туман, окутала Татьяну Михайловну, с другой – тяжелый, липкий страх сковал сердце. Она словно заглянула в бездну, увидев будущее их семьи, если они останутся подле свекрови. Та, словно неумолимый скульптор, начнет лепить из Паши того, кого хочет видеть, игнорируя волю родителей. Ребенок, словно деревце на ветру, запутается, а в доме поселятся раздоры.
Внезапно лицо Татьяны Михайловны озарилось зловещей улыбкой:
– Уезжайте с Сережей в свою глушь, а внука оставьте здесь. Не велика беда, еще одного себе родите.
Светлана вздрогнула, словно от удара хлыстом.
– Ни за что на свете не отдам вам сына. И покиньте этот дом. Вы перешли все мыслимые границы!
Странная просьба Татьяны Михайловны словно подхлестнула Сергея, и решение о новой работе, как и сам отъезд, обрело небывалую скорость. Уже через неделю муж колесил по незнакомому городу в поисках жилья, а Светлана, словно зачарованная, разбирала их обжитой мир на отдельные осколки, складывая вещи в коробки.
И вот, Татьяна Михайловна, несмотря на все запреты, стояла на пороге, умоляя лишь об одном:
– Дайте попрощаться с моей кровиночкой, позвольте хоть напоследок обнять!
Светлана, разрываемая между жалостью и острой неприязнью, наблюдала, как свекровь, обливая Пашу слезами, тискает его в объятиях, приговаривая:
– Бедный мой мальчик, увозят тебя злые родители… Пропадешь ты без меня, пропадешь!
Паша, ошеломленный бурей эмоций, ничего не понимал, но, увидев слезы бабушки, разразился отчаянным плачем за компанию.
"Теперь вот успокаивай ребенка в истерике, ну спасибо, маменька," – с горечью подумала Светлана, отнимая у свекрови сына.
– С Пашей все будет в порядке, а вам пора, – твердо отрезала она.
Провожать Татьяну Михайловну Светлана не стала. Замок в двери был автоматический, достаточно лишь сильнее хлопнуть створкой, и незваная гостья останется за порогом. К тому же, Паша все еще всхлипывал, требуя внимания, и Светлана, оставив свекровь без присмотра, поспешила к сыну. Позже она не раз вспомнит этот момент с сожалением, терзаясь неясным предчувствием беды.
В день переезда Светлана проснулась с первыми лучами солнца, словно предчувствуя неладное. Приготовив завтрак с какой-то механической точностью, она разбудила сонного мужа и, с замирающим сердцем, направилась в комнату сына. Но в кроватке Паши царила лишь пустота, звенящая тишина.
Крик Светланы, полный ужаса, эхом пронесся по квартире, и в тот же миг в комнату ворвался полуодетый Сергей, инстинктивно готовый защитить семью от неведомой угрозы. Вместе, словно обезумевшие, они перевернули вверх дном каждый уголок, заглянули даже на балкон, где ночной холод все еще держал в плену воздух, боясь, что случайно заперли там ребенка. Но Паша словно испарился, растворился в утреннем мареве.
Светлана, обессилев, припала к кроватке, вцепившись в одеяльце сына, словно надеясь впитать в себя его запах, вернуть его тепло. Ее взгляд, блуждающий в отчаянии, скользнул по полкам у кровати и вдруг замер. Что-то было не так.
– Пашины игрушки… исчезли! – прошептала она, едва слышно.
Из прихожей, словно подтверждая ее худшие опасения, донесся крик Сергея:
– И куртки нет!
Светлана поняла все в одно мгновение, словно удар молнии пронзил ее сознание.
– Твоя мама… она забрала Пашу! Помнишь, ты потерял ключи? Что если Татьяна Михайловна взяла их, когда приходила в последний раз, и сегодня… увезла его.
– Не может быть… Моя мать не настолько безумна, – пробормотал Сергей, отчаянно пытаясь ухватиться за соломинку надежды.
Но оба знали, что Светлана права. Ледяной ужас сковал их сердца.
Татьяна Михайловна упорно молчала, словно телефонный звонок — назойливый комар, от которого можно отмахнуться и притвориться спящей. Но Сергея и Светлану не обманешь. Они услышали, как за дверью, словно слон, пытающийся прокрасться мышью, крадется к глазку ее грузное тело.
– Мама, открывай! Не заставляй вызывать полицию, – сквозь дверь прогремел голос Сергея.
И дверь распахнулась, являя миру невинное лицо святой
простоты.
– Ой, что случилось? А вы разве не уехали?
– Поезд вечером, – отрезала Светлана
О, словно лезвием, и, оттолкнув опешившую свекровь, вихрем влетела в квартиру. Личина притворства слетела с Татьяны Михайловны мгновенно. Она, как разъяренная львица, преградила им путь в детскую, раскинув руки, словно крылья, защищающие ее сокровище.
– Не отдам я вам Пашу! Он останется здесь! Вы — плохие родители! Все делаете через пень-колоду! Я одна знаю, как растить детей, как вкладывать в них душу! А вы… уезжайте, плодитесь где хотите, хоть целый детский дом нарожайте, а этого ребенка — оставьте мне!
Ярость, словно лава, закипела в крови Светланы, грозя вырваться наружу разрушительным потоком. Сергей едва удержал ее, чувствуя, как дрожит каждый ее мускул. С трудом сдерживая дрожь в голосе, он обратился к матери:
– Это наш ребенок, мама, ты не можешь его отнять. Представь, если бы у тебя вырвали из сердца одного из нас троих?
– Так у меня и вырвали! Вы разлетелись, как перепуганные птенцы, оставив меня на сквозняке одиночества. Это ли не черная неблагодарность? Я жизнь истерла в пыль, чтобы вас вырастить, оградить от бед. У вас было детство, словно усыпанное розами, а в ответ – колючки презрения!
– Мое детство было усыпано битым стеклом! – прорычал Сергей
, и Светлана вздрогнула. Она никогда не слышала в его голосе такой ярости, такого неприкрытого гнева.
– Ты лепила нас, как бездушные статуэтки из глины, под свои уродливые шаблоны. Каждая неудача – повод для ледяной критики, каждое отклонение от твоих стандартов – личная обида. Ты вырвала у сестры крылья на выпускной, лишь за тушь, которая не соответствовала твоему вкусу. Брата волокла в проклятую музыкалку, несмотря на его слезы. А когда я, словно дурак, принес тебе второе место с олимпиады, ты заточила меня в моей же комнате, как в клетке, на все выходные.
Тебе нужен не ребенок, а безвольная марионетка. Я тешил себя надеждой, что ты изменилась, что пелена спала с твоих глаз, поэтому и впустил тебя в нашу жизнь. Но, видимо, правду говорят, что горбатого могила исправит.
Признания Татьяны Михайловны оглушили, словно пощечина. На миг, ошеломленная, она потеряла бдительность, и Светлана, улучив момент, оттолкнула ее и ворвалась в детскую. На ковре, в своем маленьком мире, Паша безмятежно играл, не подозревая, какая буря только что пронеслась рядом.
Светлана, с облегчением, словно вырвавшаяся на свободу птица, прижала сына к себе. Но взгляд ее упал на голову мальчика, и сердце оборвалось.
– Татьяна Михайловна, вы… вы обрили ребенка налысо?!
– Давно пора было это сделать, – невозмутимо парировала свекровь. – Волосенки у него жиденькие, после бритья лучше расти будут. Бабушка плохого не посоветует!
Светлана впилась взглядом в ее бесстыжие глаза и, вложив в каждое слово сталь, отчеканила:
– Всё. С меня хватит. Ни меня, ни Пашу вы больше не увидите. Никогда.
В тот же вечер Светлана с семьей растворилась в суете вокзала, унося с собой горький осадок недавних событий. В людском водовороте она мельком увидела Татьяну Михайловну, растерянно озирающуюся в поисках знакомых лиц. К счастью, свекровь так и не заметила их, избавив от неминуемой бури выяснений.
Светлана вычеркнула свекровь из своей жизни. Она знала, что муж, снедаемый чувством вины, украдкой переписывается с матерью и даже отправил ей пару фотографий Паши. Но малейший намек на визит свекрови вызывал в ней бурю протеста.
– Если твоя мать переступит порог этого дома, – отрезала Светлана, – я возьму Пашу и уеду туда, где нас никто не найдет.
– Я и не думал ее приглашать, просто… Мне ее жаль, несмотря ни на что, – виновато признался Сергей.
– Напрасно жалеешь, – сухо ответила Светлана. – Одиночество Татьяны Михайловны – это горький плод ее собственных деяний. Каждый сам кузнец своей судьбы, и счастья, и горя.