— Мы с папой решили отправить мамулю в пансионат для пожилых! Обслуживать себя после больницы она не в состоянии, да и разум ее, увы, помрачается… Ей там будет лучше, — щебетала Катя, вернувшись от отца, будто речь шла о покупке нового дивана, а не о судьбе матери. — Папа просил найти что-нибудь подешевле: маме скоро будет все равно — деменция, знаешь ли. Так что не стоит лишний раз тратиться.
Алексей слушал ее, и внутри поднималась свинцовая волна гнева.
— Вы со своим папой совсем совесть потеряли?! Ольга Ивановна всю жизнь на вас положила! А как заболела, так сразу — на помойку?!
Алексей боготворил свою тещу и не мог поверить, что самые близкие люди так цинично и бессердечно от нее отрекаются.
Ольга Ивановна свято верила, что ее дом – полная чаша: взрослая дочь – писаная красавица, муж – преуспевающий делец. Но однажды этот хрупкий мир, сотканный из иллюзий, рассыпался в прах. Возвращаясь из магазина, Ольга Ивановна случайно заметила Федора Владимировича. Губы уже сложились в приветливое «Федя!», но тут к нему, словно бабочка на огонь, вспорхнула юная прелестница. Она обвила его шею тонкими руками и одарила страстным поцелуем. Федор Владимирович, как хозяин, обнял девушку за осиную талию, и они, о чем-то оживленно беседуя, скрылись за углом дома.
«Этого… не может быть…», – успела прошептать Ольга Ивановна, прежде чем мир померк, и она провалилась в черную бездну. Очнулась она уже под монотонный писк медицинских приборов, в стерильной белизне больничной палаты.
***
Когда-то в их доме жила любовь, словно золотой свет, согревающий души. Федора Владимировича не смущала разница в пять лет с Ольгой Ивановной. Она была его тихой гаванью, верной опорой, благодаря которой он взлетел к вершинам бизнеса. Ольга Ивановна, словно фея-крестная, оберегала его от невзгод и лечила душевные раны. А потом в их жизни засияла Катя, долгожданная дочь, окруженная материнской любовью, словно драгоценный камень в бархатной шкатулке. Но, увы, родные принимали эту бескорыстную любовь, как данность свыше, не замечая её истинной ценности.
Федор Владимирович, опьяненный деньгами и властью, стал тяготиться былой привязанностью к жене. Его любовницы мелькали, словно пестрые картинки в калейдоскопе, оставляя за собой лишь пустоту. Катя же выросла холодной эгоисткой, убежденной, что мир создан лишь для ее удовольствий. Даже Алексей, очарованный ее красотой, не смог растопить лед в ее сердце.
— Какие дети? Ты с ума сошел! Я не хочу жертвовать своей фигурой и бессонными ночами ради воплей какого-то маленького монстра, — отрезала Катя, когда Алексей робко заводил разговор о наследнике.
Алексей лишь вздыхал, надеясь, что время смягчит ее эгоизм. Зато с Ольгой Ивановной, его тещей, у него сложились поистине теплые и доверительные отношения. Она заменила ему рано ушедшую мать, даря то душевное тепло и понимание, которого ему так не хватало в жизни. Более чуткого и доброго человека он не встречал.
С годами Федора Владимировича все больше тяготила жена, словно старый, приевшийся пейзаж за окном. Тем более, в его жизни расцвела Леночка. Секретарь, юная нимфа с ногами, казалось, сотканными из солнечного света, смотрела на шефа глазами, полными обожания. Федор Владимирович, опьяненный ее вниманием, осыпал Леночку дарами и совсем потерял бдительность.
Леночка же, словно опытная актриса, искусно дирижировала чувствами Федора Владимировича. Зная о существовании Ольги Ивановны, она не видела в ней соперницу – лишь увядшую тень былого, которую пора сбросить с пьедестала. И когда Ольга Ивановна оказалась в больнице, сраженная инсультом, Леночка почувствовала прилив надежды – перспектива стать полноправной хозяйкой жизни богатого «папика» замаячила совсем близко.
Дела у Ольги Ивановны и вправду были скверны.
Инсульт обрушился на нее внезапно, на улице, оставив в плену паралича левую сторону тела. Но беда не приходит одна. Обследование выявило начальную стадию деменции. Ольга Ивановна и раньше замечала провалы в памяти, но списывала все на возрастные изменения. Оказалось, что это лишь предвестник надвигающейся бури…
Федор Владимирович, узнав о диагнозе жены, с тяжелым сердцем решил поговорить с дочерью. Судьба беспомощной женщины повисла в воздухе, требуя немедленного решения.
— Катюша, знаешь, мать совсем плоха стала. Мало того что уход нужен, так она теперь как ребенок малый… И с головой беда. Деменция в самом начале. Сейчас еще ничего, почти в себе… Но это ненадолго. Я с ней сидеть не могу, сам понимаешь. Да и ты, полагаю, не горишь желанием молодость на ее одре сгубить. Это понятно. Сиделку не хочу — чужой человек в доме мне ни к чему! — Федор Владимирович испытующе посмотрел на дочь. — Вижу лишь один выход…
— Ты хочешь ее в богадельню сплавить? — сухо спросила Катя.
— Ну зачем так грубо — сплавить… Определить. Можно и платный рассмотреть, но чтоб без излишеств. Не вижу смысла транжирить деньги. Скоро ей все равно будет, где она. Ты же понимаешь, болезнь такая. Так что займись поиском чего-нибудь побюджетнее, а? — предложил Федор Владимирович.
— Ладно, посмотрю в сети. Пап, ты себя не кори. Я считаю, ты прав на все сто. Неприятно, конечно, но давай без лицемерия. Мама скоро станет обузой в чистом виде. И нужно ее пристроить доживать свой век. Глупо свою жизнь губить, прыгая вокруг человека, который нас скоро и помнить перестанет! — Катя криво усмехнулась.
Алексея на семейный совет, словно прокаженного, не позвали. Может, сочли недостойным, а может, опасались бури, зная его непримиримую неприязнь к Ольге Ивановне. Поэтому, едва переступив порог, Алексей обжег Катю вопросом:
— Ну, о чем шептались с отцом?
— Ох, Леша, мамуля наша после удара совсем развалилась. Скоро выписывают, а домой, видно, решили не тащить: кому охота с ней возиться? Папа велел искать пансионат для престарелых, да чтоб подешевле, — проговорила Катя, сбрасывая туфли и ныряя в тапочки. – У нее еще, оказывается, и деменция в придачу. Я не вникала, что за зверь, но, кажется, у мамы с головой совсем плохо. И со временем есть все шансы превратиться если не в растение, то во что-то очень схожее.
Алексей не верил своим ушам: они просто списывают Ольгу Ивановну в утиль.
— Я правильно расслышал?! Вы хотите засунуть родную мать в дешевую богадельню?! – в голосе Алексея клокотала ярость. – Да вы с папашей совсем совесть потеряли от жадности?! Ольга Ивановна всю жизнь над вами тряслась, а теперь, как заболела, вы ее на помойку выбрасываете?!
— Только не надо трагедий! Тоже мне, благородный рыцарь в сияющих доспехах выискался! — ядовито процедила Катя. — Такой уж ты сердобольный, так и иди сам с ней сиди! Вот только квартиру тебе придется снять. Папеньке ты в доме как кость в горле, а уж мне и подавно! Не собираюсь я превращать свою квартиру в богадельню!
— Я не верю, что когда-то считал тебя своей женой! — Алексей, словно огнем опаленный, сорвал с вешалки куртку и вылетел за дверь. Мотор взревел, и машина понеслась в больницу, туда, где его ждала Ольга Ивановна.
— Алешенька, — слабо улыбнулась теща, в ее лице просвечивала болезненная бледность. — А от меня вот только Федор ушел… Сказал, они с Катей тут, видите ли, какой-то пансионат для меня присматривают. Домой, дескать, взять не могут… Возиться со мной некому.
— Ох, Ольга Ивановна, ну что это вы в женском обществе такими словами бросаетесь, — вздохнул Алексей, с болью глядя на осунувшееся лицо тещи. — Подлецы и скряги, вот кто наши родственнички! И это еще мягко сказано. Но бог им судья… Я не позволю, чтобы вас засунули в какую-то убогую богадельню!
— Да откуда ж взяться другому выходу, Алеша? Федор дал ясно понять, что дома меня не ждут. Куда мне теперь деваться-то?! У меня, правда, есть домик неплохой за городом… Федя мне его подарил, когда у него бизнес только-только в гору пошел. Но я там одна жить не смогу… А на сиделку у меня средств никаких не хватит… — растерянно пролепетала Ольга Ивановна.
— Зато у меня есть право! Пусть Катерина хоть сто раз против будет! Она сама сказала, как отрезала, что если я хочу, то могу сам за вами ухаживать, — с пылом заявил Алексей. — И сиделку наймем, и я сам буду рядом, стану правой рукой.
— Спасибо… — чуть слышно пролепетала Ольга Ивановна, и слезы, словно хрустальные бусины, покатились по ее щекам.
После больницы Алексей, словно драгоценную ношу, перевез тещу в ее тихий загородный домик, где воздух был напоен ароматами трав и цветов. Там он нанял Ирину, помощницу, чье имя звучало как обещание мира и спокойствия. Ирина сразу приглянулась Ольге Ивановне: добрая, с тихим голосом и располагающей к себе улыбкой. К тому же, она была одна, и поэтому охотно оставалась в доме, наполняя его теплом своего присутствия. Алексей решил не отступать и поселился там же, чтобы быть всегда рядом. Катя лишь презрительно покрутила пальцем у виска, когда Алексей сообщил ей о своем решении.
— Ну и за кого я вышла замуж? За святого или за сумасшедшего? У него дома, между прочим, жена – не старая развалина, а вполне себе еще ничего! – а он готов все бросить и нянчиться со своей немощной тещей! Да еще и на работу теперь пылить в два раза дольше! – проворчала Катерина, не скрывая своего раздражения.
— Кать, помолчи лучше! А то от твоих слов у меня рука чешется! А я, знаешь ли, женщин не бью! — отрезал Алексей, в его голосе звучала сталь.
Катерина, уязвленная, оборвала нить разговора, погрузившись в молчание, словно в темную воду.
Вопреки всем стараниям Ирины и Алексея, "дурные дни" все чаще омрачали свет Ольги Ивановны. В такие моменты она отворачивалась от мира, устремляя невидящий взгляд в окно, и казалось, что между ней и реальностью возникла непроницаемая стена. Она нутром чувствовала, как ускользает связь с этим миром, как тонкая нить разума вот-вот оборвется. Поэтому, пока остатки рассудка еще служили ей верой и правдой, Ольга Ивановна, не внимая робким протестам Алексея, вызвала нотариуса и переписала на него свой домик и участок, словно передавала эстафету жизни.
Ирине щемило сердце от жалости к Ольге Ивановне. Она успела привязаться к этой тихой женщине и не могла постичь, как родные могли оставить ее на произвол судьбы.
— Как же замечательно, что ты оказался рядом, — часто шептала Ира Алексею, вкладывая в эти слова всю свою благодарность.
— И ты… — отвечал он, одаривая ее теплой улыбкой.
Вскоре их взаимная симпатия расцвела ярким цветком любви. Лишь одно омрачало счастье Алексея – тягостный груз неразорванных уз с Катериной. Он понимал, что разговор неизбежен, но каждый раз откладывал этот неприятный момент, словно оттягивал неизбежное. Пока однажды Катерина не объявилась на пороге тихого загородного домика, словно грозное предзнаменование бури.
— Мамуля как? Все еще дышит? — бросила Катя с порога, словно спрашивала о сломанном стуле.
— Ты затем и явилась?! — взревел Леша. — Или мать проведать не судьба?!
— А она еще в состоянии общаться? — удивилась Катя, вскинув крашеную бровь. — Пожалуй, нет… Терпеть не могу старческое нытье.
— Тогда какого черта ты здесь? — процедил Алексей сквозь зубы.
— Мимо ехала, решила заглянуть. Ладно, увидимся, — небрежно махнула рукой Катя и растворилась за дверью.
В тот момент Алексей поставил точку. Развод – и никаких компромиссов. Больше он не желал видеть эту женщину. Благодарение небесам, Катя вовремя отказалась от детей!
Развод оформили в мгновение ока. Вскоре Алексей нашел утешение в объятиях Ирины, и через девять месяцев в их доме зазвенел звонкий голос Машеньки.
Федор Владимирович, освободившись от тягот больной жены, расправил крылья. Леночка стала его музой, его путеводной звездой. Курорты, рестораны, бриллианты – мир пал к ее ногам. Ослепленный страстью, он пустил на самотек дела фирмы. Бизнес, как прохудившаяся лодка, медленно, но верно шел ко дну, но Федор Владимирович не замечал приближающейся катастрофы. И вот настал день, когда расплата настигла его – фирму пришлось продать за долги.
Вместе с крахом фирмы из жизни Федора Владимировича испарилась и Леночка, словно утренний туман под лучами солнца. Без золотого дождя, изливавшегося из его карманов, любовник, тронутый временем, перестал быть ей интересен. Уходя, Лена, с мстительным блеском в глазах, нанесла удар под дых — ведь ее мечты о роскошной жизни рассыпались в прах.
— В твои-то годы, Федя, искать бескорыстную любовь — верх наивности. Раскис, расслабился! Как ты мог проворонить фирму?! Или думал, я, как твоя благоверная, буду терпеть тебя «и в горе, и в радости»?! Дудки! Живи теперь в своем болоте один. Скатертью дорога, — прошипела она, захлопнув за собой дверь.
«Вот же змееныш! А я, старый осел! — кипел от злости Федор Владимирович, проклиная и Леночку, и собственную глупость. — Ничего, я еще покажу, на что способен! Попляшете у меня!»
Чтобы хоть как-то воскресить уязвленное самолюбие, он попытался вернуть былые связи. Бывшие пассии, помня о щедрости Федора Владимировича, соглашались на встречу. Но стоило им узнать о его финансовом фиаско, как они исчезали с той же стремительностью, с какой и появлялись.
После очередной такой "встречи", Федор Владимирович сидел в пустой, звенящей тишиной квартире, словно в склепе: дочь отвернулась, а жену предал сам. А ведь она — единственная женщина, любила его не за толстый кошелек, а просто за то, что он есть. Когда одиночество сдавило горло мертвой хваткой, Федор Владимирович, ведомый отчаянным порывом, сорвался с места и помчался за город — молить о прощении у той, которую когда-то считал само собой разумеющейся.
Алексей встретил его взглядом, словно высеченным из камня.
— Тоже пожаловали узнать, дышит ли еще ваша совесть, а вместе с ней и моя жена?
— Леша, я понимаю, что заслужил каждую крупицу этой горечи… Но молю, дай мне увидеть Олю, — Федор Владимирович опустил голову, словно под ударом. В голосе его слышалась мольба.
— Увидеть-то можно… вот только услышит ли она тебя сегодня, — Алексей говорил сквозь зубы.
Из-за его плеча неслышно появилась Ира, держа за руку маленькую Машу. Девочка, с ангельским взглядом, безошибочно определила гостя.
— Алеша, мы с Машенькой пойдем сажать наши любимые анютины глазки, а ты проводи дедушку к бабушке Оле, — проговорила Ира тихо, но твердо.
Алексей лишь устало вздохнул и указал Федору Владимировичу на веранду, где в старом кресле сидела Ольга Ивановна, устремив невидящий взгляд в бескрайнюю даль.
В тот день Федор Владимирович так и не смог пробиться сквозь пелену ее забытья. С тех пор он стал регулярно навещать это странное, но такое теплое семейство: Иру, Машеньку, Лешу и Ольгу Ивановну — женщину, чью жизнь он когда-то предал.
Поначалу Алексей относился к его визитам с ледяным подозрением. Но неприступную стену недоверия растопила Маша. Что-то в этом постаревшем, сломленном госте трогало ее детское сердце. Она часто подходила к Федору Владимировичу, брала его за руку своими нежными пальчиками и с искренним сочувствием говорила:
— Деда, ты приходи еще! Бабушка Оля тебя обязательно услышит.
И Федор Владимирович приходил, снова и снова. И однажды обещание маленькой девочки сбылось… В тысячный раз он шептал слова раскаяния, молил о прощении, и вдруг в глазах Ольги Ивановны мелькнуло что-то похожее на узнавание.
— Федя? — прошептала она, словно боясь спугнуть ускользающую реальность.
— Да, Оленька! Это я! — Федор Владимирович был готов разрыдаться от счастья. — Прости меня… Я не заслуживаю твоего прощения, но так на него надеюсь… Жизнь меня уже наказала сполна: я старый, никому не нужный глупец.
-Конечно прощаю... Федь, - Не тащить же мне обиды с собой на тот свет..
***
Это был последний разговор Федора Владимировича с женой, тихий шепот надежды, оборванный дыханием вечности. Через несколько месяцев Ольга Ивановна ушла, растворившись в серой дымке воспоминаний, оставив после себя лишь пустоту, звенящую в сердце, как колокол по отлетевшей душе.
Катя не почтила память матери своим присутствием. В вихре мимолетной страсти, опьяненная новым любовником, она не захотела отвлечься на "бессмысленную трату времени". Федор Владимирович, сломленный горем, после похорон решился задать Алексею робкий вопрос:
— Оленьки больше нет… Но можно ли мне… изредка вас навещать?
Алексей на мгновение погрузился в раздумья, но Маша, словно солнечный лучик, рассеяла сгустившуюся тьму.
— Пусть дедушка приходит! Я буду очень скучать! – и взгляд ее, полный детской чистоты, устремился на отца.
— Конечно, приходите, Федор Владимирович, – поддержала Ира с теплой улыбкой.
Алексей лишь молча кивнул в ответ.
— Если даже Ольга Ивановна смогла найти в себе силы простить его, то и мы постараемся. Ведь так, Леша? – проговорила Ира, когда Федор Владимирович, согнувшись под бременем прожитых лет и невосполнимой утраты, скрылся за чугунными воротами кладбища, унося вглубь одиночества эхо ушедшей любви.