Ночь, опустившаяся на Биляр, была беспокойной. Холодный осенний дождь барабанил по деревянным крышам, а порывы ветра завывали в узких улочках, словно плач неупокоенных духов. Именно в такую ночь, когда честные люди сидят в своих теплых домах, плетутся самые темные заговоры.
Первый визирь Саджар, закутанный в темный, ничем не примечательный плащ, шел по грязным переулкам ремесленного квартала. Его не сопровождала стража. Лишь один верный слуга шел позади, испуганно озираясь на каждую тень.
Сердце визиря, привыкшее к размеренному стуку в тишине дворцовых покоев, колотилось о ребра, как пойманная птица. Он, второй человек в государстве, пробирался по трущобам, как вор, на тайную встречу с тем, кого еще недавно считал своим главным политическим противником. Страх оказался сильнее гордости.
Местом встречи была выбрана старая, почти заброшенная общественная баня на окраине города. Днем здесь за медную монету мылись возчики и грузчики, а ночью это место пустовало, храня в своих гулких залах запах сырости, щелока и застарелого пота.
Когда Саджар вошел в тускло освещенный предбанник, он уже был там. Жрец Кубар сидел на каменной скамье, прямой, как стрела, и неподвижный, как идол. Он не был одет в свои ритуальные одежды. На нем была простая шерстяная рубаха, но от этого его фигура не казалась менее властной. Он был похож на старого серого волка, терпеливо ждущего свою жертву в логове.
— Ты пришел, визирь, — сказал он, не поднимаясь. Его голос в гулкой тишине прозвучал, как скрип камня о камень. — Значит, твой страх оказался сильнее твоей преданности эмиру.
— Я предан Булгарии, а не безумствам одного человека! — попытался сохранить достоинство Саджар, хотя его голос слегка дрожал. Он сел напротив, стараясь не смотреть в темные, горящие глаза жреца.
— Эмир ведет нас к гибели! Он ввязывается в войну с Каганатом, которую мы не можем выиграть! Наши города превратятся в пепел, наши караваны будут сожжены! Мы должны остановить его!
— Остановить? — Кубар усмехнулся. Это была усмешка без веселья, холодная и острая.
— Ты думаешь, его можно остановить словами? Убеждениями? Он одержим своими арабскими сказками о священной войне. Он глух ко всему, кроме шепота чужих богов. Больную ветвь не лечат, визирь. Ее отсекают, пока гниль не пошла по всему дереву.
Саджар похолодел. Он пришел сюда, чтобы создать «партию мира», чтобы организовать давление на эмира со стороны знати и купечества. Он думал о политической борьбе. А жрец говорил об отсечении. О государственном перевороте.
— Что... что ты предлагаешь? — прошептал он.
— Я предлагаю спасение, — Кубар подался вперед, и его глаза впились в визиря.
— Ты боишься за свое золото. Я — за душу нашего народа. Но путь у нас один. Алмуш должен быть устранен.
— Это невозможно! — в ужасе выдохнул Саджар. — Гвардия... народ...
— Народ пойдет за тем, кто вернет ему мир и веру предков, — отрезал жрец. — А гвардия... гвардия бессильна, если удар будет нанесен изнутри. В тот момент, когда враг будет у ворот.
Визирь вскочил. Он понял, что зашел слишком далеко. Он попал в ловушку.
— Я... я не предатель! Я не буду вступать в сговор с хазарами!
— А кто говорит о хазарах? — глаза Кубара невинно округлились, но в их глубине плясали бесенята.
— Я говорю о друзьях. О могущественных соседях, которые так же, как и мы с тобой, ценят стабильность и не хотят войны. Они готовы помочь нам... навести порядок в нашем общем доме. Они дадут нам силу, чтобы убрать безумца с трона и поставить на его место того, кто будет править мудро. Того, кто будет слушать советы умных людей. Таких, как ты, визирь.
Это была искусная ложь, замешанная на правде. Кубар не упомянул ни хазарского кагана, ни своего согласия ударить в спину. Он говорил о «стабильности» и «порядке» — словах, которые были музыкой для ушей Саджара.
Он рисовал картину, в которой визирь не предатель, а спаситель отечества, мудрый политик, который сохранит свое влияние и богатство при новом, разумном правителе.
Саджар снова сел. Он был сломлен. Страх перед войной и потерей всего, что у него было, боролся в нем с остатками верности и чести. И страх побеждал.
— Что... что я должен делать? — спросил он, и это был шепот человека, переступающего черту.
Улыбка тронула губы Кубара. Теперь жертва была в его руках.
— Ты — второй человек в государстве. Ты отвечаешь за снабжение армии. За городские склады. За казну. — Он говорил медленно, вбивая каждое слово, как гвоздь.
— Война требует многого. Оружия, провизии, фуража для коней. Но что, если к началу осады окажется, что склады наполовину пусты? Что зерно подмокло, а наконечники для стрел таинственным образом исчезли? Что, если в решающий момент у защитников города не окажется ни еды, ни стрел?
Саджар смотрел на него широко раскрытыми глазами. Он понимал весь ужас этого плана. Это был не просто заговор. Это было изощренное, холодное предательство, обрекающее тысячи людей на голодную смерть на стенах родного города.
— Воины взбунтуются, — продолжал Кубар, видя, что визирь сломлен. — Они потребуют от эмира хлеба и мира. И в этот момент появимся мы. Я обращусь к народу с силой старых богов. А ты — к знати и купцам с силой разума и золота. Мы предложим им выход. Мы откроем ворота... нашим друзьям. Крови почти не будет. Лишь одна, необходимая жертва.
Он замолчал, давая визирю осознать сказанное. Саджар сидел, обхватив голову руками. Он пришел сюда, чтобы предотвратить войну, а в итоге его втянули в план, который был страшнее любой войны.
Но пути назад уже не было. Он слишком много услышал. Теперь он был соучастником. Либо он играет по правилам Кубара, либо жрец просто выдаст его эмиру как предателя, который сам пришел к нему с предложением измены.
— Я... — прохрипел он, — я согласен.
— Я знал, что ты мудрый человек, визирь, — сказал Кубар, поднимаясь. На его лице было выражение глубокого удовлетворения.
— Начинай действовать. Медленно. Незаметно. Одна сгнившая телега с зерном здесь, одна «потерявшаяся» партия железа там. К тому времени, как армия кагана подойдет к Биляру, наш город будет спелым плодом, готовым упасть в наши руки.
Он вышел из бани, не оглядываясь, и растворился в ночном дожде. А визирь Саджар еще долго сидел один в гулком, сыром помещении. Он чувствовал себя грязным. И никакой бане в мире уже было не смыть с него эту грязь.