Надежда, когда она приходит на пороге смерти, похожа на мираж. Она манит, но в нее боишься поверить. Четверо изможденных воинов, лежа в неглубокой балке, смотрели, как по степи несется живая река — тысячный табун диких лошадей, а за ним — десяток всадников, легких и быстрых, как порыв ветра.
— Печенеги, — прошептал Ильмар, и в его голосе было столько же страха, сколько и благоговения. — Дети Ветра. Хозяева этой земли.
— У них есть вода. И кони, — сказал Ташбулат, облизывая потрескавшиеся губы. — Это наш шанс.
— Или наша могила, — добавил Тимур. — Говорят, они убивают чужаков просто ради забавы.
Айдар молчал. Он взвешивал на весах два вида смерти: быструю — от стрелы печенега, или медленную, мучительную — от жажды здесь, на дне этой проклятой балки. Выбор был очевиден.
— Мы пойдем к ним, — решил он. — Не как воины и не как попрошайки. А как люди, попавшие в беду. Оставьте оружие на виду, но в ножнах. Руки держите на виду. Идите за мной. И ни слова, пока я не заговорю.
Это был самый страшный поход в их жизни. Они поднялись из балки и медленно, шатаясь от слабости, пошли навстречу всадникам. Они не кричали, не махали руками. Они просто шли.
Их заметили почти сразу. Десяток всадников отделился от табуна и, взметая пыль, понесся к ним. Они не скакали в лоб. Они кружили вокруг четверых пеших воинов, сужая кольцо, как волки, окружившие лося. Айдар видел их лица — дикие, обветренные, с узкими, хищными глазами. Они были одеты в грубые кожи, вооружены короткими луками и кривыми саблями. Они и их низкорослые, выносливые кони были одним целым.
Наконец, круг сомкнулся. Один из печенегов, очевидно, их вожак, выехал вперед. Он был молод, не старше Ташбулата, но в его взгляде была властность и жестокость зрелого правителя. Длинные черные волосы, перехваченные на лбу кожаным ремешком, развевались на ветру.
— Кто вы? — спросил он на общем для всей степи тюркском наречии. Его голос был резким, как крик сокола. — Чьи псы, заблудившиеся в земле Детей Ветра?
— Мы воины булгарского эмира, — ответил Айдар, глядя прямо в глаза вожаку. Он стоял прямо, несмотря на слабость, не опуская взгляда. — Наш отряд попал в засаду. Мы потеряли коней и людей. Мы не ищем боя. Мы ищем воды.
Вожак рассмеялся коротким, лающим смехом. Его воины тоже ухмылялись, разглядывая булгар, как диковинных зверей.
— Булгары? — протянул он. — Городские крысы, которые прячутся за деревянными стенами. А что вы забыли так далеко от своей норы?
— Мы на задании своего эмира.
— Ваш эмир мне не указ, — дерзко бросил печенег. — И ваш каган мне не указ. Эта земля принадлежит Вечному Небу и нам, его детям. А все, что есть на этой земле, — наше. И ваша жизнь — тоже.
Он подъехал к Айдару почти вплотную, рассматривая его.
— Ты похож на воина, — признал он. — Не на торговца. Я видел твои глаза. Ты не боишься. Это хорошо. Страх — дурная пища. Меня зовут Куря. И я решаю, кому жить в этой степи, а кому удобрять ее своими костями. Вы пришли просить. А за все нужно платить. Чем вы заплатите за воду и жизнь? У вас нет ничего.
— У нас есть наша честь, — твердо сказал Айдар.
Куря снова рассмеялся.
— Честь! Я не могу напоить ею своих коней. Нет. Закон Степи гласит: тот, кто слаб, — умирает. Тот, кто силен, — живет. Докажи мне, что ты сильный, булгарин. И тогда ты получишь воду. И коней.
Он обернулся и указал на табун, который уже пасся неподалеку под присмотром других пастухов.
— Видишь того вороного жеребца? С белой звездой во лбу. Мы поймали его три дня назад. Дикий, как сам ветер. Никто еще не смог усидеть на его спине. Он сломал ногу моему лучшему воину. Если ты, обессиленный и пеший, сможешь его укротить, я признаю твою силу. Если он убьет тебя — что ж, такова воля Неба.
Это было безумием. Укрощать дикого степного жеребца в таком состоянии было верной смертью.
— Сотник, не надо! — прошептал Ильмар.
Но Айдар уже принял решение. Он кивнул.
— Я согласен.
Его подвели к табуну. Жеребец был великолепен. Мощный, мускулистый, с горящими дикой яростью глазами. На его шею уже был накинут аркан. Двое печенегов едва удерживали его.
Айдар снял с себя все лишнее. Он подошел к коню не как к врагу. Он начал говорить с ним. Тихо, напевно, на том древнем языке, которому его в детстве научил дед-коневод.
Он говорил о ветре, о свободе, о том, что он не причинит ему вреда. Конь фыркал, бил копытом, но слушал. Айдар медленно, без резких движений, протянул руку и коснулся его бархатной ноздри. Жеребец вздрогнул, но не отпрянул.
— Дайте мне повод, — сказал Айдар.
Ему бросили простую уздечку без удил. Он ловко накинул ее на голову коня. А потом, собрав последние силы, одним плавным, мощным движением вскочил ему на спину.
Жеребец взревел и взвился на дыбы. Он понесся по степи, пытаясь сбросить седока. Он скакал зигзагами, резко тормозил, бил задом. Но Айдар сидел на его спине, будто прирос. Он не тянул повод, не бил коня пятками. Он стал с ним одним целым, следуя за каждым его движением, нашептывая ему на ухо слова, понятные лишь им двоим.
Это был не поединок. Это был танец. Танец человека и стихии. И через некоторое время, задохнувшись, покрытый пеной, жеребец начал сдаваться. Его бег стал ровнее. Он позволил Айдару управлять собой. Айдар развернул его и медленно, уже не как на враге, а как на боевом товарище, подъехал к застывшим в изумлении печенегам.
Куря долго молчал. А потом широко улыбнулся — впервые не жестокой, а восхищенной улыбкой.
— Ты не просто воин, булгарин. Ты — ат-бакаручы (заклинатель коней). Ты доказал свою силу.
Он сдержал слово. Их напоили, накормили. Им дали четырех добрых коней, бурдюки с водой и вяленое мясо. Когда они уже собирались уезжать, Куря подъехал к Айдару.
— Я уважаю сильных людей, даже если они враги моего врага. И я ненавижу хазарских псов. Поэтому я дам тебе совет. Тот хазарский волк, Тазрак, со своими «Змеями»... он прошел здесь два дня назад.
Айдар напрягся.
— Он не дурак, — продолжал Куря. — Он знает, что ты пойдешь на Сарке. Он не будет ждать тебя у самой крепости. Он приготовил тебе ловушку в месте, которое даже мы обходим стороной. Место, которое старики называют... Мертвым Городом.