- Да что я мог сделать? - пробормотал Илья, зарываясь лицом в подушку.
- Ты хоть понимаешь, что я уже третью ночь не сплю? - голос Маши дрогнул, сорвался на высокий писк. - Я как тень хожу. А ты спишь! Спишь, как будто это не твой ребёнок!
Он нехотя повернулся, щурясь от тусклого утреннего света, что пробивался сквозь занавеску. Лицо опухшее, взгляд мутный, отёкший. В нём не было ни жалости, ни участия, только усталое раздражение.
- Маш, ты же сама сказала: грудью только ты можешь кормить, - буркнул он. — Ну, что я, грудь отращу?
- Дело не только в этом! - она ударила кулаком по подоконнику, и мелкая пыль с листьев фикуса взметнулась, осела на стекло. - Ты мог хотя бы встать, взять на руки, укачивать. А я одна… одна каждую ночь.
Сын, словно нарочно, в этот момент пискнул из кроватки, всхлипнул, и тоненький его голосок разорвал утреннюю тишину. Маша подалась к ребёнку, обняла, прижала к груди, на мгновение замолчала. Щёки её были серы, губы обветрены. Казалось, всё тело её дышало одной тоской и бессилием.
- Я больше не могу, - прошептала она, не глядя на мужа. - У меня руки дрожат, глаза слезятся, я как будто в тумане. Мне страшно.
Илья тяжело поднялся, сел на кровати, потёр лицо ладонями.
- У всех так, - сказал он, словно оправдываясь. - У моих коллег - дети, и тоже жёны не высыпаются. Это нормально.
- Нормально? - она резко повернулась к нему. - Ты хоть понимаешь, что я иногда думаю… думаю взять ребёнка и уйти. Хоть куда-нибудь. Лишь бы не чувствовать этого равнодушия рядом!
Он молчал. И это молчание снова оказалось страшнее любого крика.
Утро тянулось вязко. Илья торопливо оделся, торопливо умылся. В кухне, за столом, он глотал овсянку и листал телефон. Маша сидела напротив, механически раскачивая коляску. На лице её застыла уставшая улыбка - почти гримаса.
- Ты хоть спросил бы, как я, - бросила она тихо.
- А что спрашивать? - он даже не поднял глаз. - Ты же всё равно всегда недовольна.
Стук ложки о чашку прозвучал, как выстрел.
- Недовольна? - она поднялась. - А ты попробуй сам три ночи подряд не спать, слушать, как твой сын рыдает, а рядом - труп. Не муж, а труп!
- Ну и что, - резко ответил он, - ты думаешь, я на работе отдыхаю? У меня тоже голова кругом идёт. Я деньги зарабатываю, чтоб ты сидела с ним дома.
- Чтобы я сидела?! - она расхохоталась срывающимся, почти истерическим смехом. - Сидела? Я день и ночь на ногах. Я ем стоя, я в туалет бегаю, пока он не проснулся. Я даже помыться нормально не могу!
Сын снова заплакал. Илья со злостью бросил ложку в раковину.
- Всё, я опаздываю. Давай вечером поговорим.
Дверь хлопнула. Маше показалось, что квартира съёжилась, опустела, будто из неё вынули душу. Она опустилась на стул и заплакала, впервые за эти дни по-настоящему, громко, с рыданиями.
День потянулся, как бесконечная нить. Ребёнок то затихал, то снова кричал. Маша бродила по комнате, держа его на руках, напевая что-то однообразное, почти молитвенное: "Тише, тише, мой хороший, мама рядом, мама здесь". Слёзы всё ещё стояли в глазах.
Её мать пришла ближе к обеду. Старая, с тяжёлым выражением лица, она осмотрела дочь внимательным взглядом.
- Ты что, Маша, на кого похожа? - нахмурилась она. - Совсем себя запустила.
- Я не сплю… - прошептала Маша. - Мам, я боюсь, что сойду с ума.
- Все мы через это проходили, - отмахнулась мать. - И я, и соседка Люба, и вся деревня вон рожала, и никто не жаловался. Мужикам-то что? Их дело - на работу ходить.
- Но я одна! - вспыхнула Маша. - Мне страшно одной. Я думала, он будет рядом… хотя бы иногда. А он - как чужой.
Мать тяжело вздохнула.
- Мужики все такие. Терпи. У тебя теперь сын, ради него держись.
Маша сжала губы. В груди поднялась горечь: разве ради сына она должна быть полуживой?
Вечером Илья вернулся уставший, раздражённый. Маша сидела в полутьме, держа спящего ребёнка.
- Опять темно, - сказал он, - как в склепе.
- Ты хоть раз возьми его на руки ночью, - прошептала она. - Я прошу тебя.
- Маш, давай не начинай, - он сел на диван, включил телевизор.
И в эту секунду у неё что-то оборвалось.
- Ты знаешь, что я думала сегодня? - её голос дрожал. - Я стояла у окна и представляла: шагнуть вниз. С ребёнком. Просто шагнуть. И тогда всё - конец. Ни плача, ни одиночества, ни равнодушия.
Он резко повернул голову, глаза его расширились.
- Ты что несёшь?!
- Это правда, - прошептала она. - Мне страшно быть с тобой. Страшно от того, что я рядом с живым человеком и при этом одна.
Он поднялся, подошёл, но остановился, не дотронувшись.
- Маш, я не знал, что тебе настолько тяжело… Я… я дурак. Прости.
- Прости? - она всхлипнула. - А если завтра я действительно шагну? Ты тоже скажешь "прости"?
Он сел рядом. Долго молчал. Потом тихо, почти неслышно, произнёс:
- Я попробую. Я не умею… но я попробую быть рядом.
И в этом "попробую" было и сомнение, и слабость, и крошечная надежда.
Ночь прошла тревожно, но впервые за долгое время Илья поднялся, когда ребёнок закричал. Неуклюже, сонно, но взял сына на руки, ходил с ним по комнате. Маша смотрела на это сквозь слёзы - и не знала, радоваться ей или бояться.
Утро было иным. Та же тесная кухня, та же овсянка, но в воздухе чувствовалась другая нота: зыбкая, хрупкая, как тонкая ниточка.
Они молчали, но оба знали: либо эта ниточка выдержит, либо порвётся - и тогда уже навсегда.
Но в этом утреннем молчании уже жило что-то похожее на начало разговора. На надежду, что равнодушие можно преодолеть, если хотя бы один раз проснуться ночью - и остаться рядом.
Хорошо. Вот эпилог — как последняя сцена, тихая, но с интонацией будущего:
Прошло четыре месяца.
Весна прокралась в город - влажная, шумная, с запахом талого снега и сквозняков из распахнутых форточек. Маша сидела на лавке во дворе, качала коляску, улыбалась. Щёки её уже не были серыми, взгляд был спокойнее, хотя всё ещё уставший.
Илья вышел из магазина, неся в руках пакет с хлебом и молоком. Он подошёл, неловко присел рядом, поправил одеяльце на малыше.
- Спит? - спросил он тихо.
- Спит, - ответила Маша.
Они помолчали. Ветер тронул голые ветки, заскрипела старая качеля.
- Слушай, - сказал он после паузы, - я вчера ночью проснулся первым. Даже испугался - думаю, где крик? А он спал. И ты спала. И я сидел и смотрел… впервые так спокойно.
Она повернула к нему лицо, чуть приподняла брови. В её взгляде было и удивление, и усталое тепло.
- Может, - сказала она, - это значит, что мы тоже начинаем просыпаться.
Он не ответил. Просто осторожно положил ладонь ей на руку. И этой ладони было достаточно, чтобы тишина между ними впервые за долгое время перестала быть страшной.