-А он тебе что, противен? накинулась мать, и в голосе уже дрожало не раздражение -страх. -Или ты с кем-то другим, а нам стыдно теперь перед людьми глаза поднимать?!
-Да нет же... Ну не лежит у меня душа, мама! Не могу я с ним быть! Он добрый, он хороший, но не мой! -голос Маши дрогнул, будто кто-то тонкой иглой кольнул под сердцем.
-А кто твой? Кто?! Этот вечно безработный романтик из книжного клуба? Или тот, с татуировками, что у ворот школы тебя ждал? -Отец стоял у окна, курил, затягиваясь жадно, зло, как в последний раз.
Маша стояла посреди кухни, как вкопанная. Чайник кипел и щёлкал, вытягивая дух из комнаты. Пахло чабрецом, мёдом и обидой.
Серёжа действительно был хороший. Вежливый, сдержанный, работящий. Всегда приезжал с цветами, знал, что бабушка любит конфеты "Мишка на Севере", а мама -розы, но не белые, а чайные. Он носил свитер с ромбами, говорил тихо, ровно, будто не умел повышать голос. Его ладони были сухими и крепкими, как корки деревенского хлеба.
Он был хорошим. Но не её.
И всё бы ничего -но Маше снились сны. В них она убегала. Не от Серёжи -нет. От дома, от кухни, от шкворчащих пирожков и вечно включённого радио. Бежала босиком по пыльной дороге, где в июле мята крошится под ногами, и звенели в воздухе стрекозы, как оловянные бубенцы. А потом она оказывалась где-то у реки, в длинном сарафане, с ветром в волосах -и её никто не знал по имени. Никто не ждал, не взывал, не навязывал судьбу. И там, в той тишине, она чувствовала: душа её наконец-то лежит.
-Ты опять в облаках! -фыркала мать, увидев, как Маша улыбается сама себе. -У нас суббота, а на огороде -бедлам. Или тебе в грязи по локоть стыдно копаться, барышня городская?
Маша молча шла в сени за резиновыми сапогами. Молчание было щитом. Она знала -каждое слово её разбирают на винтики, каждую улыбку взвешивают на весах, будто прикуп к посудной лавке.
Серёжа приезжал к ним два раза в неделю. Привозил булочки из пекарни, рассказывал про работу в районной администрации, иногда предлагал помочь отцу с ремонтом сарая. Он не лез в душу -и этим был ещё хуже. Будто знал: она всё равно согласится. Со временем. По уму. Как все.
Однажды, вечером, когда бабушка заснула под телевизор, а мама мыла полы на веранде, Маша вышла к колодцу. В небе висела луна -круглая, как медный таз. И рядом, точно из-под земли, возник Серёжа. Он стоял тихо, не двигаясь.
-Я не дурак, Маша, -сказал он глухо. -Я вижу, что ты не хочешь. Но ты не даёшь мне ни шанса, ни слова. Может, скажешь хоть что?
Она посмотрела на него, и сердце её, как птица в клетке, забилось об рёбра.
-Я не виновата, -выдохнула. -Просто... душа не лежит. Не к тебе. Ни к кому. Я как поле после жатвы -пусто.
Он постоял ещё немного. Потом кивнул и ушёл -без крика, без укоров. Только в свете луны было видно, как сутулилась его спина.
После этого в доме стало тише, но тяжелее. Мама не кричала, только вздыхала, громко. Отец начал выпивать по вечерам. Бабушка теребила чётки и что-то шептала про испорченные поколения.
И вдруг -как из ниоткуда -письмо. Старая подруга из института писала, что в Карелии нужен помощник в музей-заповедник, работа с экспонатами, проживание дают. Небогато, но душевно. Маша долго смотрела на открытку с сосновым лесом, потом сложила вещи в рюкзак и вышла ночью, оставив записку.
Она уехала. Далеко. В глушь, где утром пахло смолой и ржаным хлебом, где никто не знал про Серёжу и маму, где никто не говорил ей, что она должна.
Прошло время. Не сразу, нет. Но душа оттаяла. Сначала -в виде тишины. Потом -в виде одиночества, которое не давит, а лечит. А потом -однажды -она заметила, как улыбается, не замечая.
И однажды утром, идя по тропинке с корзиной сухарей, она вдруг услышала шаги. Обернулась -и увидела парня в выцветшей куртке, с рюкзаком, с глазами, в которых -тоже тишина. И, как в тех снах, она ничего не знала о нём. Но вдруг -лежала. Душа. Прямо к нему.
И стало легко. Как в первый раз за всю жизнь.