Рассвет, который они встретили на краю каньона, не принес облегчения. Он был не вестником нового дня, а безжалостным палачом, который своим золотым светом лишь подчеркивал их потери и отчаянное положение.
Свет заливал бескрайнюю степь, но не мог согреть ледяной холод, поселившийся в их душах. Они стояли на пронизывающем утреннем ветру, трое мужчин, от которых еще несколько недель назад зависела судьба посольства, а теперь — лишь их собственная, ускользающая с каждой минутой жизнь.
Они не смогли похоронить Саяна. Но они почтили его память единственным доступным им способом. Каждый взял по тяжелому, шершавому камню и положил его на самый край обрыва, создав маленький, скорбный курган, обращенный на восток.
— Он умер как воин, — сказал Ильмар, и его старый, надтреснутый голос дрогнул. — Духи предков уже встретили его в Вечной Степи, за столом, полным яств.
— Он умер, спасая нас, — глухо произнес Ташбулат, сжимая и разжимая кулаки. В его голосе не было привычной дерзости, лишь гулкая горечь. Он смотрел на свои руки, будто впервые видя, что они пусты. — Я должен был быть на его месте. Я старше, я сильнее... Я...
— Хватит, — оборвал его Айдар. Его голос был тих и спокоен, но в этом спокойствии чувствовалась натянутая до предела струна. — Мы почтим его память не слезами, а делом. Мы доведем до конца то, за что он отдал свою жизнь. Он купил нам этот рассвет. Не смейте тратить его на самобичевание.
Но слова были одним, а реальность — другим. Ильмар, как самый опытный, провел быструю и безжалостную ревизию их припасов. Картина была удручающей.
— Один полупустой бурдюк с водой, — доложил он, встряхнув кожаный мешок, издавший жалкий всхлип. — Горсть вяленого мяса на каждого. У меня шесть стрел, у Ташбулата — пять, у тебя, сотник, — четыре. Лук Тимура треснул во время спуска, годится только на дрова. Мы на своих ногах. Впереди — десятки лиг выжженной солнцем степи. А за спиной — свора «Змеев», которые скоро найдут наш след.
Нависло тяжелое, вязкое молчание. Каждый понимал, что слова Ильмара — это смертный приговор, зачитанный вслух. В степи без коня и без воды человек — лишь медленно умирающая добыча для стервятников.
— Нужно возвращаться, — первым нарушил молчание Ташбулат. Он говорил тихо, без надрыва, и от этого его слова звучали еще страшнее.
— Поворачивать на север. К границе. Может, прорвемся. Здесь, впереди, только смерть от жажды.
— Идти назад — значит идти прямо в пасть волку, — возразил Ильмар, покачав седой головой.
— Тазрак не дурак. Он уже перекрыл все тропы, все известные колодцы. Он будет ждать нас.
— Так что же, подыхать здесь?! — взорвался Ташбулат, и в его голосе зазвенела сталь отчаяния.
— Идти вперед, пока не упадем и не сдохнем, как шелудивые псы?! Чести в этом не будет, Ильмар!
— Мы не псы! — голос Айдара прозвучал, как удар кнута. Он шагнул в круг своих воинов. Его одежда была разорвана, лицо покрыто грязью и копотью, но глаза горели несгибаемой волей.
— Мы — воины эмира Алмуша. Мы потеряли Саяна не для того, чтобы повернуть назад. Его жизнь — это цена, которую мы заплатили, чтобы идти вперед. Да, воды почти нет. Да, стрел — горсть. Но у нас есть ноги, которые еще идут. У нас есть клинки, которые еще остры. И у нас есть приказ. Мы выполним его. Или умрем, пытаясь. Идти на Саркел. Таков путь.
Он не кричал. Он говорил тихо, вкладывая в каждое слово всю силу своей души, и от этой силы Ташбулат опустил глаза. Ильмар молча кивнул.
И они пошли. Это был не путь, а дорога в пекло. Солнце поднималось все выше, превращая степь в раскаленную сковороду. Земля, твердая и потрескавшаяся, обжигала ноги даже через толстую кожу сапог.
Скоро их начал мучить главный враг — жажда. Они делали по одному маленькому, мучительному глотку в час, но вода лишь смачивала запекшиеся губы, не утоляя огонь внутри. Они шли, опустив головы, экономя каждый вздох, каждое движение. Мир сузился до пыльных сапог идущего впереди и до монотонной, пульсирующей боли в висках.
К вечеру они едва держались на ногах. Ильмар пытался найти влагу, выкапывая корни редких колючек, но сок их был горек и лишь сильнее распалял жажду. Они рухнули в неглубокой балке, не в силах идти дальше.
— Ночью... надо идти ночью, — прохрипел Айдар, но сам понимал, что сил на ночной переход у них уже нет.
Он смотрел на своих людей: на почерневшие, потрескавшиеся губы Ташбулата, на безнадежность в запавших глазах Ильмара, и впервые за всю свою жизнь почувствовал, как в его собственную душу закрадывается липкое, холодное отчаяние.
И именно в этот момент, когда надежда почти истлела, он увидел его. Далеко на горизонте, в дрожащем мареве заходящего солнца. Столб. Но не дыма. Столб пыли. Он двигался. Быстро. И он был огромен.
— Ложись! — скомандовал он, и его голос был хриплым карканьем.
Они распластались на дне балки. Пыльное облако приближалось, и вскоре из него начал доноситься низкий, нарастающий гул, от которого дрожала земля.
Это был не отряд хазар. Движение было слишком хаотичным, слишком масштабным. Через несколько минут они начали различать отдельные фигуры. Это был дикий табун. Тысячи, а может и десятки тысяч, диких лошадей мчались по степи, как живая река. Земля гудела и стонала под их копытами.
А за табуном, по бокам, гнали эту живую лавину несколько всадников. Их было не больше десятка. Но то, как они сидели в седлах, словно сросшись со своими конями, как управлялись с длинными арканами, говорило о высшем мастерстве.
Их одежда была проще и грубее хазарской — шкуры и домотканое полотно. Длинные черные волосы развевались на ветру. Они были частью этой степи, ее дикими, вольными детьми.
— Печенеги, — прошептал Ильмар, и в его голосе смешались страх и удивление.
— Других здесь нет, — ответил Айдар.
Печенеги. Непредсказуемый, воинственный народ, который не подчинялся никому. Они были хозяевами этой пустой земли. Встреча с ними могла означать как спасение, так и быструю, жестокую смерть. Все зависело от их настроения и от того, сочтут ли они троих изможденных воинов угрозой или легкой добычей.
Табун и всадники проносились мимо, примерно в версте от их укрытия. Их не заметили. Но Айдар понимал — это их единственный шанс. У этих всадников была вода. У них были запасные кони. У них была жизнь. Риск был смертельным. Но альтернативой была лишь медленная, позорная смерть от жажды здесь, в этой пыльной канаве.
Он посмотрел на своих товарищей. Их глаза были устремлены туда же. В них плескалась последняя, безумная надежда.
— Готовьтесь, — сказал он тихо. — Мы идем к ним. И пусть духи предков решат нашу судьбу.