Прозвище
Федор Ракитин мужик в солидном уже возрасте. Да только вот вся-то солидность и есть этот самый возраст. Роста он чуть побольше полутора метров. Так что рядом со своей половиной, аккурат, – как пузырек возле бутылки. Но дело не в этом. А в том, что за глаза его величают Матренычем. И я долго не находил себе места, пока не вызнал, че почем.
Родился Федор без отца и, кроме матери Матрены, близких по крови людей не имел. И когда, впервые, учительница, заполняя журнал, спросила про отчество, смущенный Федька, не имевший ни грамма понятия о своем происхождении, шумно втянув соплю, буркнул: Матреныч. Вроде, как камень в воду бросил, и пошла «слава».
Чудно, конечно, но другой раз, лет этак через шивырнадцать, вспомнишь о ком-то и … то фамилию забыл, то еще чего запамятовал, а Матреныч вот он, как перед глазами: полтора метра роста и зовут его Федор Ракитин. Вот так-то вот.
Иван Андреевич – хулиган
Иван Андреевич – мастеровой. Руки у него золотые, горло серебряное. Любит, понимаешь, выпить. Может, даже и не любит, может, просто привычка такая. К примеру, смастерит он какой-нибудь старушонке корыто, а та его спрашивает, сколько, дескать, за работу, голубчик? И по глазам видать, что неохота ей расставаться с кровными. Так-то не жалко, если б их много было… А вот головушку ему она б завсегда «поправила» в случае чего… Иван Андреевич человек уважительный и совестно ему обирать пожилую женщину, два-три стакана бражки здоровью не повредят, и бабке не в убыток. Вот и привык к зелью.
А начальство, коль оно ничего не мастерит, оно и не пьет (какой дурак за так поить станет), вот ему и досадно, что у Ивана Андреевича походка с утра вихлястая, слова не выговариваются и все такое прочее. Прямо надо сказать – житья человеку не стало. Мало того, что ругают, еще и уволить надумали, если и впредь не перестанет лечить голову, чем ни попадя.
До того дело дошло, что стал Андреич от начальства прятаться: то в стружках зароется, то в шкафу запрется…
В этот раз придумал скрыться на чердаке. А там гроб стоял. Хороший гроб, только сколотили его из сырых досок и от него отказались, потому как поднять его не было никакой возможности. Тут он и досушивался до следующего клиента. Лег в него Иван Андреевич и прикрылся крышкой. Пока ждал, когда начальство уберется, уснул. А техничка метелки на чердаке держала и черт ее дернул непременно в этот вечер инвентарь свой подновить, а Иван Андреевич аккурат выспался. Видит она – крышка на гробу поднялась, глаза закатила, икнула разок и грохнулась, взметнув к стропилам чердачную пыль.
Это еще ничего, что с работы выперли. В тюрьму чуть не упекли. За хулиганство. А какой он хулиган, Андреич-то? Уважительный он человек, стеснительный, через это и страдает.
Честно признаться
Честно признаться, до настоящего мужика я как-то не дотягиваю. Вот, к примеру, приспеет время скотину резать, и у меня ещё за день до этого руки-ноги трястись начинают. Мне, понимаешь, этот предсмертный визг и мычание всякое, что тупым серпом по яйцам. И вот узнаю, что приятель мой, Витька, в одиночку с этим делом справляется. Покупаю на радостях пол-литра, и бегу уговаривать этого живодёра. Напились, я еле до дома доковылял. Ну, а утром он приплёлся: рожа постная, зенки красные и всё такое прочее. Похмелиться просит. Я ему толкую, что баба ругаться станет. Я-то ведь знаю, что она только и ждёт этого.
– Ты, – говорю, – зарежь сперва, а там будь, что будь.
– Ну ладно, – говорит, – пошли в хлев.
Он, значит, вошёл и велел дверь прикрыть. Ну, я закрыл дверь-то, и пошёл бабу уговаривать, чтоб похмелила, зараза. Она видит, что не отвертеться ей никак, так что и минуты не прошло, как я обратно вышел. Обуваюсь в сенцах, слышу: рёв такой, во хлеву-то. Ну, я и не тороплюсь, раз ещё не всё. Потом прислушался и думаю, что скотина вроде так орать не должна. Подошёл осторожно, открыл хлев, а оттуда резака выпрыгивает, как чучело: весь в паутине, навозе, без шапки и валенка. Если бы не забор, он бы далеко, конечно, убежал, а так прижался к доскам, трясётся, как лошадь, и глаза вот-вот из глазниц выпадут. Рожа белая, как коленкор, и ничего не соображает, только зубами лязгает. Я ему стакан протягиваю, а он и на это не реагирует, совсем ошалел. Еле-еле отошёл и потом уж только материться начал.
– Ты, – орёт, – какого хрена дверь-то запер, дубьё!
– Так ведь ты сам велел, – оправдываюсь.
– Да я же, – говорит, – прикрыть только просил, идиот!
А я уже чую вину-то, молчу. Поорал он так-то минут пять и успокаиваться начал.
–- Иди, – говорит, – валенок принеси и шапку, а то уши отмёрзнут.
Я дверь-то открыл, а кабан живой и валенок грызёт – считай, ничего уж не осталось. Я ещё с дуру-то отбирать начал, а он как рёхнет и на меня.
Ну, это, конечно, дело прошлое и до осени ещё далеко, но как не тяни, оно придёт. Другой раз, грешный, думаю: нет бы в юбке родиться, а так сам посуди, ну какой из меня, мужик, честно признаться.
Старуха
В одном из писем А. Чехов выссказал И. Бунину вот такую догадку: «По-моему, написав рассказ, следует вычеркивать его начало и конец. Тут, мы, беллетристы, больше всего врем»… Не знаю, как Бунину, а мне эта идея понравилась. Я даже тянуть не стал, сел и начал писать. Написал начало, перечитал – вранье! Вычеркнул. Рассказ после этого получился вот такой.
Не знаю, почему, но именно в наш класс попадались все второгодники, а среди них такие «корифеи», которым и до пенсии оставалось всего ничего. А так класс, как класс. Правда, английский мы так и не осилили и все, наверное, оттого, что учителя менялись, как перчатки, а то их и вовсе не было.
В тот день наш класс посетила инспекторская комиссия на уроке… иностранного языка. Как в таких случаях водится, учительница хотела подставить уважаемой комиссии хотя бы тех из нас, кто усвоил предмет на уровне ликбеза. Однако, «комиссары» подвернулись несговорчивые и злые.
– Вот ту, пожалуйста, – показывая на ученицу по прозвищу «Старуха» (ей каждый класс давался со второй попытки), попросил тот, что был усат и в очках. По-английски Старуха не знала ни звука. Затравленно зыркнув по сторонам, она нехотя поднялась из-за парты.
– Вот из е нейм? – робко спросила ее учительница, смутно надеясь на провидение.
– Старуха! – неслись неслышимые для нормального восприятия шепотки, – скажи Тамара, Тамара.
– Тама-ара, – развязно ответила Старуха, пренебрегая заморским языком.
– Есть ли у тебя мама? – продолжала задавать вопросы потрясенная учителка.
– Есть, Старуха есть, скажи есть.
– Есть, – отвечала та, тупо уставясь в крышку парты.
– Есть ли у тебя папа? – домогалась бедная англичанка.
– Есть, Старуха, есть, – уверял ее дружный класс.
– Есть, – вторила испытуемая, довольная своим слухом.
– Есть ли у тебя родители? – уже не надеясь на проведение, спросила преподаватель.
И тут кто-то шепнул: – «Нету!»
– Нету, – повторила Старуха, убив несчастного педагога.
Ну, вот и все, конец я вообще писать не стал.
Чего, правда, мозги пудрить. Учительница-то ведь на самом деле не умерла, так не писать же про поминки, которых не было. Да и про «Старуху» я бы уж теперь ни за что не вспомнил, да разгружал как-то товар, как теперь говорят у одних «новых русских». Так вот, гонорар мне «отстегивала» Старуха. Правда, ее сейчас хозяйкой зовут. Даже те, кто по -англицки шпрехает.
Рекламная пауза
Четвёртый день кряду люто морозило. По старому стилю аккурат приходилось Крещение. Я проснулся рано, но ещё раньше моего очухались соседи и сквозь разделяющую наши квартиры стену доносились вопли и причитания Захаровой жены, перебиваемые иногда козьим блеянием.
– Не иначе, как пропил чего-то, – мелькнула догадка, – прошлый раз, помнится, кофту у неё заложил.
Слева, за стеной, но уже у .других соседей хрюкал поросёнок.
– Чисто ферма, – отмечал я про себя без всякой, конечно, злобы. Н-да.
Через час я выставил себя за дверь: пора было уже и на людей посмотреть и себя показать.
Захар, с опухшей рожей, в трусах и галошах на босую ногу переминался на крыльце.
– Чего это ты? – изумился я.
– Рекламная пауза, – осклаблился он, – второй уж час вон мозги пудрит, передохнуть выскочил, ага.
– За что хоть?
– Да-а, коза вчерась обкозлилась, четверых принесла, ну и... замерзли трое-то. Баба на работе была, а я это... ну, похмеляца бегал, ага. Прихожу, а они уже того... ага.
Захар кисло улыбнулся и ткнулся в дверь.
– Чё это, закрылась што ли?, – испуганно спросил он, обернувшись, – заморозить вздумала што ли, зараза?!
– На себя потяни, Иваныч, на себя!
– Тьфу ты, леший, все мозги с этими козлами отшибло! Ну, бывай, а то уж я синеть начал, ага.
Вечером Захар громко пел песни. Не иначе, как поминки по козлятам справил. Живём же, ей богу!
Автор: Владимир Ключников
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого.