Виламовиц-Мëллендорф пишет, что в школе был строгий отбор через вступительные экзамены

Виламовиц-Мëллендорф пишет, что в школе был строгий отбор через вступительные экзамены. Именно поэтому за 4 года до поступления родители наняли репетитора, который изрядно «натаскал» мальчика по латыни и, кстати, настоятельно рекомендовал им именно это учебное заведение. В своих мемуарах сдержанный Виламовиц-Мëллендорф с теплотой и благодарностью вспоминает школу (1862-1867) и учителей.

… Столпом обучения была латынь, а его главной целью — полное владение учёным языком в письменном (но, как это ни странно, не в устном) употреблении. Латинское сочинение …было главным предметом, и оно должно было содержать изящную, цицероновскую латынь. …В способности переосмысливать грамотный немецкий язык в безупречную латынь заключалось интеллектуальное воспитание, которому я придаю неизмеримую ценность. Это — exercitatio intellectualis, сравнимое с exercitationes spirituales иезуитов. Оно напрягало ум столь же благотворно, как и следование за ходом математического доказательства, что является равноценной exercitatio. Не принижаю я и упражнения в латинских стихах. …мы должны были, по возможности, иметь свой Gradus ad Parnassum; у меня он до сих пор есть (издание Фридемана, Лейпциг, 1842) и я часто с пользой для поэтического словоупотребления в него заглядывал. С его помощью мы склеивали наши гекзаметры, затем дистихи, приучаясь уже при этом различать гласные долгие и краткие, привыкали к твёрдой овидиевой форме дистиха, … и, таким образом, учились стилю, что было весьма полезно. Дело доходило до того, что мы сочиняли и собственные стихи...

Языковое образование дополнялось математическим:

Математика — как раз то верное дополнение к языково-грамматическому обучению и лучшая пропедевтика для философии. Зачем мы должны были её учить, мы не знали, но учили. То, что подлинно глубокая наука может быть достижима без способности постигать геометрию — в это я поверить не могу. Через латынь и математику школа образовывала своих учеников; то, что добавлялось к этому, оставалось, несущественным. Сегодня такая односторонность может вызывать ужас. …Но средства, которыми старая школа образовывала, были даны традицией: незаменимая математика — благодаря Платону, латынь — потому что именно она-то и доставляла нам без исключения всяческое образование. Одного этого было достаточно для ее оправдания.

Благодаря матемтике и латыни мы научились самостоятельно работать; мы научились мыслить, пытаясь постичь, что и как мыслили другие, самым лучшим образом — через осмысление с одного языка на другой. От нас не требовали понимать вещи, для которых мы ещё не созрели, как раз потому, что мы должны были понимать то, что нам предлагалось.

Самые проницательные и актуальные сегодня слова Виламовица-Мëллендорфа: его критика современной ему (уже тогда!) тенденции делать образование широким и потому неизбежно поверхностным.

Какие-то вещи, заранее разжеванные, пожалуй, можно наболтать с чужих слов: выставить на продажу платоновскую и кантовскую философию, государственное право и конституцию, экономику, эстетические теории и одно или даже несколько мировоззрений на выбор. Но это учит довольствоваться наполовину понятым, заученным с чужих слов и, что ещё хуже, считать собственную болтовню — мыслями. Такое воспитание пригодно, если цель — производить журналистов и парламентариев, людей, чья профессия — судить о вещах, которых они не понимают. …Но в 18 лет у человека нет «мировоззрения», и горе, если он вообразит, что оно у него есть. Школа делает, что может, прививая ему стремление пробиваться постепенно к прочной внутренней позиции по отношению к Богу, миру и государству. Лучшее утешение, что в нашей молодости, несмотря ни на что, заложена здоровая сила, чтобы в горячей свободной работе вытеснить вздор и найти верный путь. И учителя тоже всё ещё есть, которые, несмотря на все предписания, по собственному умению и воле добросовестно учат правильному.