Пересылка в Кабуле
Кабул нас встретил голубым прозрачным, глубоким, высоким небом и гулом вертолетов. Даже теперь, когда в Санкт-Петербурге выпадает солнечный яркий день и я слышу, что в небе летят вертолеты, порой нахлынут воспоминания — приземление в Кабуле! Днем над городом постоянно барражировали две-три пары вертолетов…
В Кабуле размещалось огромное количество наших и афганских войск: штабы, склады, центральный госпиталь, инфекционный госпиталь, городок гражданских специалистов и военных советников. Поэтому столица была самым охраняемым местом.
Кому-то выпало счастье служить в Кабуле, в тыловой части — вполне безопасно. Однако порой погибали и тыловики, и даже гражданский персонал — город постоянно обстреливали реактивными снарядами и минометами.
Мы попали в очередной карантин — пересылка, место, откуда солдат распределяли по частям. Сопровождающие нас офицеры привезли документы — начались отправки по гарнизонам и частям.
Узнаем, что кроме Кабула много других гарнизонов: Джелалабад, Баграм, Герат, Кандагар, Мазари-Шариф, Кундуз, и куда отправят служить — лотерея.
Ждем своей судьбы на пересылке, общаемся с часовыми, те объясняют: конечно, неплохо попасть в Кабул — больше шансов остаться живым. Здесь много техники, несколько десантных и мотострелковых полков — мощь. А вот если попал в Джелалабад — пиши пропало. Рядом Пакистан, свободно бродят эти банды, постоянно идет война, и оттуда сто процентов можно не вернуться.
Хорошо попасть в Пули-Хумри, в Кундуз — близко к границе с Советским Союзом, и там более спокойно.
Это сейчас, когда почти все секреты сняты, узнал: оказывается, на границе активно воевали пограничные войска, и те пограничники приравнены к ветеранам боевых действий — зона ответственности мобильных групп пограничников была до двухсот километров вглубь Афганистана…
180 МСП
Периодически появлялись офицеры со списками, зачитывали фамилии, но куда увозят — не говорили. Наконец, услышал свою фамилию, а затем назвали и земляков из Ленинграда: Володю Кастрицкого и Колю Тихонова, видимо, наши личные дела лежали рядом. Тихонов попал в седьмую роту, а мы Володей прослужили вместе: не только в одном полку и в одном батальоне, но и в одной девятой роте. А уже впоследствии и в разведвзводе.
Так завязались новые товарищеские отношения, которые длятся с этими ребятами до сих пор…
Посадили в грузовики. Обычно в «Урал» может поместиться человек двадцать, а нас — сорок! Поэтому сидим друг у друга буквально на головах. Едем, а нам интересно, какой он, Кабул, и что за страна Афганистан: по очереди пробираемся к небольшому окошечку в брезенте, выглядываем, что снаружи происходит. Почти ничего особенного не разглядели: глинобитные домишки теснятся, по узким улочкам ходят мужики в халатах и женщины в паранджах разных расцветок.
Кто-то в очередной раз выглянул, а ему камнем бах прямо в глаз! Думаем — пуля попала! Какая пуля? Оказывается, это местные мальчишки-бачата швыряли в машину камни, таким образом они выражали к нам свое отношение.
Сейчас я их понимаю, и не осуждаю, ведь по итогам афганской войны погибло больше миллиона афганцев! А что такое миллион человек при населении в пятнадцать миллионов? Потери афганцев в процентном соотношении сопоставимы с теми, которые понесла наша страна во Второй Мировой войне…
Мы были для афганцев еще и религиозными противниками: для мусульманина убить неверного не считается грехом — наоборот, благим деянием. Поэтому на ту войну еще и религиозный аспект накладывался…
Доехали до части — оказалось, попали в 180-й мотострелковый полк. Полк располагался рядом со штабом 40-й армии в предгорье на окраине Кабула. А дальше за нами начинались высокие горы — над нашим полком нависала заснеженная гора Курук.
В те дни полк постоянно обстреливали из-за этой горы минометами и реактивными снарядами: душманы стреляли по городу, а наша артиллерия в ответ била по горным хребтам.
Опять поместили в карантин, чтобы мы адаптировались — хорошо хоть на этот раз без колючей проволоки. Поселили в обжитые палатки. Осмотрелись, всюду из подручных материалов выстроены укрепления: ящики из-под снарядов с песком, нагроможденные друг на друга, типа бруствера для защиты от осколков. В палатках комфортно — печки! И с дровами проблем не было — воюющую армию снабжали по высшему разряду, автоколонны одна за другой только успевали из Советского Союза гонять.
Интересуемся куда попали, что за часть? Оказалось, полк воюет третий год — боевой! И Кабул это просто место дислокации, куда после боев приезжали пополнить боеприпасы, помыться, переодеться — рейдовые батальоны не вылезали из боевых операций по зачистке укрепрайонов мятежников. Чаще всего штурмовали Панджшерское ущелье и Чарикарско-Баграмскую зеленку — бескрайнюю зону кишлаков. Зимой операций меньше: едва выпадал снег, как душманы уходили в теплые края — отдыхать и получать пополнение.
Однако зима в Кабуле очень короткая и уже в феврале солнце вовсю светило — температура под тридцать. Мы приехали в декабре: холодно и войны мало…
Повели на ужин. Столовая — огромный металлический ангар: просторное, полукруглое помещение, с высоким потолком. Столы на десять человек, бачки с едой, чайник и кружки. И что нас поразило: каши вдоволь, причем, хорошей, с мясом, и чай сладкий, да по полной кружке, и хлеба сколько надо…
Завтрак, обед и ужин строго по нормам. На завтрак кусок масла, хлеба и какао с молоком. И баночки консервированного плавленого сыра — баночка на двоих. Как здорово, что еды много! Солдатский ассортимент, конечно, прост, и разносолов не предусмотрено, но если в борще по норме мясо, а картофель и прочие продукты съедобные — питаться можно. И каша не на противном жиру, а тоже с настоящим мясом! Но картофель был консервированный, чищеный в стеклянных банках, в рассоле — полуфабрикат долгого хранения. Жаль, его нельзя было пожарить или сделать пюре — годился лишь в суп. То есть, питание было по высшему разряду и вот неделю мы адаптировались к местной жизни.
…Сложно точно сказать, во сколько война обходилась каждый год нашему государству, но по современной открытой информации — примерно три миллиарда долларов (тех долларов, 80-х годов) в пересчете на рубли…
Командирам надо было нас чем-то занимать, поэтому мы в основном практиковались в строевой подготовке. Война, не война, но в армии положено иметь плац, и рядом с палатками был заасфальтирован огромный кусок территории, где мы тренировались в строевом шаге, отрабатывали все эти движения.
В это время начали строить настоящие казармы: быстро возводимые дома из сборных секций — модули. В один из модулей нас и переселили.
Но, как и везде была беда с туалетом, канализации почему-то не предусмотрели, и туалеты были сделаны в стороне в контейнерах. На нас, молодых солдат началась настоящая охота — мы же приехали во всем новеньком: шинели, шапки, ремни. Уходишь в туалет, там тебя ловят какие-нибудь бойцы-ветераны, отбирают шинель, шапку. Чаще без мордобоя, но с угрозами, а взамен отдают старое и объясняют: ты скоро может, погибнешь, а мне завтра домой, на дембель…
Да что мне до этой шинели, кто знает, что будет через два года? Тем более, если понадобится, таким же образом себе добуду через пару лет…
К карантину приставили офицера; естественно, у него этот «грабеж» вызывал недовольство: получил молодежь в новеньком обмундировании, и, естественно, должен такими сдать, тем более наши новенькие шинели и прочие вещи предназначались в то подразделение, куда мы попадем.
Оказалось, шинелей здесь ни кто не носил — это парадная одежда, и как только приходишь в подразделение, шинель у тебя сразу забирают, а форма воюющей армии — бушлат. По началу бушлаты были похожи на телогрейки времен Великой Отечественной, но позже появились модернизированные: на стеганый слой, сверху нашита вторая довольно плотная ткань, и карманы, в качестве зимнего варианта — «афганка».
Боевики…
Вскоре в полку появился какой-то сброд: грязные и оборван ные солдаты и сержанты, одетые кто во что горазд, похожие на партизан — это полк вернулся с боевых действий. Бредут в непонятных штанах от комбезов. А на ногах у «боевиков» кроссовки, в лучшем случае, высокие полуботинки или полусапожки, я таких в армии не видел. И все в вязаных носках — местный колорит: афганские вязаные носки, высокие как чулки, почти до колен — очень теплые. И эти солдаты бредут, словно матросы-анархисты из фильмов про Гражданскую войну — перемотаны лентами. Позже я узнал, что это ленты для автоматического гранатомета АГС‑17 и для пулемета НСВ «Утес». В руках автоматы, гранатометы, пулеметы. Идет увешанная оружием грязная, ободранная, закопченная банда и слушает музыку — у многих маленькие кассетные магнитофоны. О, неплохо живут!
Кроме боевых трофеев, солдатам часто попадались бытовые вещи: магнитофоны, японские открытки, побрякушки, зажигалки, японские или тайваньские часы, одежда, кроссовки.
Потом-то я узнал, что такое рейд: полк отправляют примерно на двадцать дней на боевую операцию: спишь на земле, пищу готовишь на костре, а пока едешь на технике, то так пропылишься, что на лице видны лишь глаза.
Неделю молодежь подержали отдельно, мы привыкли к местной жизни. Начали нас распределять по подразделениям. Опять появляются офицеры, зачитывают фамилии: такой-то, такой-то с вещами на выход. Вскоре всех разобрали, и осталось человек пятьдесят. Почему никто не забирает?
Недавние товарищи забегают в гости уже переодетые: на них какие-то ободранные бушлаты-рубища, гимнастерки заношенные, сапоги стоптанные, внешний вид у них просто ужасный. В военном коллективе их называют «духами». А у духа самая грязная одежда и самая грязная работа, и никаких прав — только обязанности: должен выполнять всю физическую работу, какая есть в подразделении, должен заниматься приготовлением пищи в рейде. Такие негласные армейские правила: шесть месяцев ты дух, а как приходит следующий призыв и ты уже становишься духом постарше, самая тяжелая работа переваливается на того, кто вновь прибыл…
Каждый период по полгода: дух, молодой, черпак, дедушка, а в завершение службы ты дембель — почти гражданский человек. Почти как в детской игре: генерал, принц, король, подмастерье…
Первые полгода — самый сложный период. Отказаться и что то изменить практически невозможно: приказы тебе отдает сержант (понятно, не совсем законные). Конечно, он не имеет права ставить тебя каждый день в караул и постоянно посылать на заготовку пищи, но никто не знает, что вчера он отдал точно такой же приказ. И так каждый день…
По идее всё должно быть по очереди: отстоял в наряде, а затем два дня отдыхаешь, но на следующий день ты снова заступаешь в наряд. Особенно если офицер в подразделении попался равнодушный…
Третий батальон
Начинаем теребить офицера карантина — почему нас никто не забирает?
Тот в ответ: «Ребята, вам повезло, вы все попали служить в третий батальон, в Джелалабад! Но находится он не совсем в Джелалабаде — стоит на охране дороги Кабул–Джелалабад».
И это было совсем неплохо: с точки зрения потерь, на порядок меньше, чем в рейдовых батальонах, что штурмовали Панджшер.
Офицер продолжал нахваливать батальон: «Там субтропический климат! Едва спустишься за перевал от Кабула, проедешь по дороге в сторону Пакистана, а там уже мандарины растут!» Сказка!..
Пришла колонна из третьего батальона за продовольствием, нас — безоружных, погрузили в «Урал» и повезли в направлении населенного пункта Суруби — между Кабулом и Джелалабадом. Там был расквартирован штаб батальона, была гидроэлектростанция Наглу, которую построил Советский Союз для Афганистана в мирные годы, и гидроэлектростанцию обслуживали наши специалисты. А третий батальон, помимо дороги Кабул–Джелалабад, охранял и эту гидроэлектростанцию тоже.
Едем медленно, колонна как змея долго-долго ползла по Кабулу, а мы опять глазеем на восточный колорит: трущобы, дуканы-магазинчики, мужики бродят в халатах, в пуштунках и чалмах, тетки в паранджах… Наконец, столица закончилась, и потянулись окраинные кишлаки, а затем началось предгорье: ущелье, с нависающими сверху горами, ниже журчит река Кабул и вдоль ущелья петляет дорога Кабул–Джелалабад. Начался перевал на высоте три километра, а затем спуск в долину к Суруби.
А после Суруби следующий перевал, но уже более пологий — к Джелалабаду. Климат в Суруби субтропический, не такой жаркий, как в Джелалабаде, хотя и у нас летом термометр порой зашкаливал за +50…
Колонна втянулась в горный массив — ощущение непередаваемое: впереди танк с противоминным тралом (дороги постоянно минируются), потом бронетранспортер прикрытия, потом грузовые машины с боеприпасами, с продовольствием, и наконец, мы — молодое пополнение. А в замыкании БМП‑1 (боевая машина пехоты) — почти танк, но очень маленький.
Машины движутся потихонечку. Почему? Оказалось, за перевалом начались блокпосты батальона. Что такое блокпост? Укрепленное сооружение около дороги для охраны и обороны и этой дороги и самих себя. Создано на скорую руку под при крытием двух-трех БМП и примерно взвод бойцов.
Когда-то здесь построили временные жилые помещения и нехитрую оборону, но все временное оказалось постоянным на долгие годы. Задача поста — охранять участок до следующего поста: слева и справа вдоль дороги примерно в трех-пяти километрах другие блокпосты. Плюс к этому блокпосту ставились на особо опасных участках выносные посты: в тех местах, где мятежники могли выйти на дорогу, устроить засаду — обстрелять колонны техники.
Итак, на каждом таком блокпосту мы останавливались, выгружали продовольствие, боеприпасы, имущество. Позже выяснилось, такие колонны ходят из полка в батальон каждые две недели.
Бойцам на заставе скучно до одурения, поэтому они решили нас попугать — мы же молодые, необстрелянные, пугливые. Начали имитировать якобы колонна обстреливается. Шутники! Видимо, решили понаблюдать, как мы себя поведем. А мы даже не поняли: ну стреляют, ну грохот какой-то…
Кто-то с поста орет:
— Чего не прячетесь? Это обстрел!
Мы в шоке:
— А что делать?
В ответ:
— Прячьтесь!
Прятаться… А куда?.. А мы же едем на машине, груженой боеприпасами! За ящик с гранатами? Не поможет … И оружия нет ни у кого.
Те солдаты посмеялись, а мы едем дальше. Перевал очень сложный: дорога прорублена в горах, но напрямик не сделать, потому и устроен серпантин — петляя, дорога постепенно спу скается вниз. И на каждом приближении машины к краю дороги — видишь крутой, головокружительный обрыв.
И внизу, в пропасти, много сгоревших машин. Позже это стало привычным зрелищем — каждые метров сто остов сгоревшей машины — но в первый раз я испытал шок! В основном, обгоревшие наливники-бензовозы — «КАМАЗы», к которым прицеплена огромная топливная бочка.
Вскоре я узнал, что колонны бензовозов почти каждый день доставляли топливо в Джелалабад. Там разместилась огромная база наших войск: за городом раскинулся большой аэродром с боевыми вертолетами и самолетами, 66-я отдельная мото стрелковая бригада и прочие части. А технике требовалось огромное количество топлива. И если до Кабула был проложен топливный трубопровод, то в Джелалабад топливо доставлялось только этими уязвимыми колоннами. Наливник — легкая добыча для душманов, достаточно одного выстрела из гранатомета с небольшого расстояния…
По дороге едет много машин; стрельнул — и в какую-то да попал. Машина загорается, перегораживает дорогу, колонна встает — и ничего не сделать, и если быстро не столкнуть в пропасть горящий бензовоз, то расстреливают сразу несколько машин, идущих позади!
Особо не миндальничали: сзади шел танк — расчищал дорогу от поврежденных машин.
Выехали из полка рано утром, ползем, часто останавливаемся — начало темнеть… Большая колонна ушла вперед, остались лишь машины нашего батальона. Вскоре догнали какую-то отставшую — мотор перегрелся. Мы, примерно сорок безоружных гавриков, едем последние, плюс позади машина замыкания, а там лишь два вооруженных автоматами бойца. Отставшая машина еле тянет — техническое замыкание ее не бросает, а колонна уходит все дальше…
Наконец-то добрались до Суруби — стемнело, ничего не видно. Мы устали, еле живые от переживаний. Остановились возле какого-то большого каменного дома, на посту какая-то техника. Оказалось, девятый пост!
Впоследствии большую часть своей службы я там и провел. Остановились, выгрузились, закурили — передохнули. Добрались! Уф!
А оружия у нас так и нет, не выдали. Вдруг какие-то звуки разрывов. А мы уже наслушались шуток, думаем, опять над нами смеются и хотят нас попугать — стоим, не реагируем.
Кто-то прибежал, орет: «Что вы стоите? Болваны! Это — минометный обстрел! Падайте вдоль забора!» А забор крепкий, надежный, каменный.
Упали, лежим, где-то мины рвутся. Ох, думаю: куда же я попал…
Да это настоящая война! Начался штурм Рейхстага? Вскоре наша артиллерия подавила огневые точки мятежников — знают, куда бить и вроде все успокоилось. Какие-то командиры выходят к нам, говорят: «Подъем, топайте в столовую — кушайте».
В столовой сытно покормили, а потом опять продолжился бардак и безалаберность. Завели в комнату без кроватей: «Ложитесь спать».
Хоть Суруби не Кабул, но все равно декабрь — не жарко! Не мороз, но и не жара: примерно ноль градусов, но на полу спать холодно. Опять до утра промучились — «переночевали». Утром построили, и тех бойцов, которые попали в седьмую-восьмую роту, оставили на посту в Суруби. Мы же поехали дальше в девятую роту, в сторону Джелалабада. Остановились на очередном посту, наконец, выкрикнули:
«Рядовой Лысак, слазь, ты прибыл к месту прохождения дальнейшей службы…»
Пост 12 «А»
Озираюсь. Дорога, рядом стена из камня, за ней какое-то временное помещение тоже из камней и прочего подручного материала. Чего-чего, а камней вокруг много!
Пост был похож на какое-то подобие хижины дяди Тома: что солдаты сумели найти, из того жилище и построили. Кровельных материалов нет — старый брезент сверху натянут.
В укрытии стоят БМП. Из боевой техники на посту обычно три бронемашины, которые стоят внизу, у самой дороги, а ста ционарный блокпост прикрывается сверху, в горах, выносным постом — укрепленная временная наблюдательная позиция, на которой находится постоянно три-четыре бойца.
Задача выносного поста — наблюдать, чтобы мятежники не подошли неожиданно и не уничтожили основной пост, да следить, чтобы душманы не минировали дорогу. С выносного поста визуально просматривался весь контролируемый участок дороги, и когда идет колонна — те, с выносного, становятся корректировщиками, если происходит внезапное нападение. Корректировщики выискивают огневые точки душманов и докладывают по радиостанции командиру. Главное — не быть самим уничтоженными и корректировать действия артиллерии и авиации.
Малочисленный блокпост и выносной пост особого сопротивления мятежникам оказать не смогут, особенно если нападет многочисленный вооруженный отряд человек в сто или двести, поэтому главная задача постов — дать сигнал о нападении, и вызвать авиацию и артиллерию…
И вот я попал именно на такой 12 «А» пост!
С одной стороны хорошо не ходить в опасные боевые рейдовые операции, но с другой на посту постоянно находишься на острие ножа. Душманам уничтожить эти два десятка человек раз плюнуть. Кстати, несколько постов у нас именно так и были уничтожены: ночью подкрались, вырезали, перестреляли. Многие посты подверглись нападениям и обстрелам.
Немного о быте на посту. Внутри убогого помещения стояли двухъярусные кровати, все та же чугунная печка-буржуйка, которая стала мне на два года любимым прибежищем. Хоть Джелалабад и недалеко, но зимой на дороге все равно холодно. На том посту, конечно не так, как на девятом — в Суруби лишь месяца два была реальная зима и холодно, и постоянно надо топить печь, а уже ближе к Джелалабаду топили только ночью и лишь в декабре.
Мы прибыли, и в начале января надо было еще подтапливать печь, а потом наступила жуткая, безумная жара. Вспоминаю то первое лето, которое провел под Джелалабадом — выше пятидесяти градусов, и мозги буквально закипают. Главная проблема летом другая — найти тень…
Постепенно вникаю в жизнь. Опытные бойцы рассказали о наших задачах: если вдруг на колонну нападают и пытаются уничтожить, то с поста помчится первая экстренная маневренная группа, которая выдвинется на помощь автомобилистам.
А тактика у душманов была следующая: минировались несколько участков дороги, чтобы остановить колонну. Подрывалась первая машина, и колонна останавливалась, затем подрывалась последняя машина — чтобы колонна не могла отступить и выйти из сектора обстрела. И потом эта колонна расстреливалась. В худшем случае духи могли обстреливать нас час-полтора … Почему? Этого времени хватало для того, чтобы вызвать воздушную помощь: прилетали боевые вертолеты, а с воздуха банды видны как на ладони. «Крокодилы» кружили и моментально расстреливали засаду. Однако этих часа-полутора мятежникам вполне хватало, чтобы расстрелять колонну прямой наводкой с расстояния примерно пятьсот метров. Порой, пройдет всего двадцать минут, и вся колонна пылает…
Чаще мы называли наших противников духами — что было созвучно с двумя словами: во‑первых, душман (в переводе означает «враг»), и, во‑вторых, дух — типа призрак, который незаметно появился и исчез.
Наш противник старался почти не вступать в прямое сопри косновение с боевыми частями, ведь мы были лучше вооружены, и у нас была бронетехника. Поэтому предпочитали тактику партизан: обстреляли колонну, подорвали машины и ушли. Иногда просто минировали дорогу без обстрелов — врагу было достаточно того, что машины подорвались.
Минеры работали по-хитрому: закладывали фугасы на неизвлекаемость. Поэтому для разминирования впереди колонны шел танк. На подрыве экипаж танка чаще оставался живым, а самые тяжелые увечья получал механик-водитель. Чтобы этого не случалось, на танк вешался тяжелый колейный трал, и подрыв происходил, прежде чем танк наезжал на мину — под тралом.
Однако подрывное дело развивалось, и духи стали применять пневматические мины, так называемые «итальянки». Эти мины срабатывали не сразу: стоит пневмовзрыватель, словно камера велосипеда и постепенно подкачивается. Танк проехал, а взрыва нет, проехала машина — опять качнула, проехала третья и, наконец, достигается такое давление, когда замыкатель срабатывает и мина взрывается в середине колонны. Непредсказуемо! Мина пластиковая и миноискатель ее не определяет, и трал не срабатывает.
Итак, основная задача постов — предотвратить минирование. Но как показала практика (а ведь я долгое время был на выносном посту), ночью, едва темнеет, то хоть глаз выколи — ты вообще ничего не видишь. На постах находились приборы ночного видения, и если стояла лунная ночь, то можно увидеть хоть какое-то движение. А если ночь безлунная, то смотри, не смотри — ничего не увидишь, лишь по каким-то внешним приметам: где-то что-то нарушено на полотне дороги.
А дорога — словами не описать… Когда-то в этих местах был положен хороший асфальт, но после трех лет войны на момент моего появления, дороги уже не было — сплошные рытвины…
Со мной на пост прибыл еще один молодой боец, чуваш по национальности — не помню ни фамилии, ни как его звали. Коллектив небольшой — с этим нам повезло, ведь когда против молодых бойцов выступает многочисленный коллектив, то что-то противопоставить сложнее. Повезло, оказалось, всего-то три человека старшего призыва, которые и заставляли нас работать. Я давно понял правила игры: главное, не переходить на личные оскорбления, и если заставляют выполнять какую-то работу, не переть против системы — выполнять работу. Но если старослужащим слишком скучно, начинают издеваться — пытаются сделать рабом, чтобы «молодой» выполнял самую грязную работу. Заставляют стирать личное белье и так далее. Главное — не перейти эту грань, когда работа перестает быть общественной. Одно дело мыть боевую машину, и совсем другое — чью-то личную. Поэтому в этот момент надо жестко дать отпор.
В результате может случиться все что угодно: могут избить, покалечить и даже убить. Сломался, и потом будет очень сложно вернуться к нормальной жизни. Надо быть готовым к битве за свое достоинство, но помнить, что тебя могут просто забить — до смерти! А потом включается круговая порука: скажут, что упал, поскользнулся и разбился. Все против тебя, поэтому нужны одновременно и хитрость, и смелость, и изворотливость. Например, ты один, а старослужащих тридцать человек, и ты хоть что делай, эти тридцать человек тебя сломают: не будут давать спать, не будут кормить, будут постоянно шпынять, все время будут ставить в наряды, и, в конце концов, ты сломаешься, не выдержишь. Возможно, сможешь выдержать один день, два, может быть, три, но надо выдержать полгода, а это огромный срок. Необходимо везение и удача, например, встретить земляка-старослужащего, из региона, откуда тебя призвали. Причем земляками становятся даже люди, которые географически далеки: например, Сибирь и Урал. Кто-то живет в Челябинске, а кто-то в Перми и расстояние между этими городами сотни километров, но они уже считаются земляками. Если я, например, живу в Ставрополе, а кто-то в Пятигорске, или в Ипатово — расстояние тоже 200 километров — все равно земляки, Ставропольский край…
Очень не любили призывников из Москвы, а к Ленинграду относились более благосклонно. У меня было несколько легенд землячества: родился на Урале, жил в Ставрополье, призван из Ленинграда. Почему-то к «блокадникам» относились уважительно. Если кто-то говорил, что он москвич — пиши пропало, ярлык на всю службу. И вот, моему товарищу чувашу, повезло: один из старослужащих был чуваш. Тот его сразу взял под крыло: он выполнял все тяжелые работы, стоял в карауле, но его не прессовали в личном плане. А за меня взялись…
Не сразу взялись. Вначале проверяли, потихонечку: что за человек, какая у него психика, на что способен. Ведь у всех боевое оружие — автоматы, и молодой солдат может не выдержать, схватить автомат и всех перебить.
Затем начинают потихонечку, по капельке делать из тебя раба — испытывают: дают самую тяжелую работу, смотрят, когда и на чем ты сломаешься…
Помимо нас на посту были еще молодые, лишь чуть постарше, из учебок, из предыдущего призыва: они пришли в сентябре, а мы в декабре. Те парни еще не завоевали права свободной жизни в армейском коллективе. Мы прибыли, и стали духами, они — не самыми молодыми, но еще и не полноправными членами общества.
С подъема завтрак и за работу! Создавали огневые точки, укрепления, окопы в каменном грунте. Так как не было ни поваров, ни прачечных, мы сами себе готовили пищу, сами стирали постельное белье, обмундирование. Сплошные хозяйственные работы…
И вот с утра до вечера ты трудишься и трудишься, а все остальные в это время отдыхают: якобы, кто-то в это время несет караульную службу — и он часовой, сидит с автоматом — все, как положено в армии.
А сержант — разводящий, ему вообще положено отдыхать, ведь его задача только выставить караул, сменить его, и быть за все ответственным. Сержант после командира подразделения второе лицо, которое отвечает за безопасность, и по идее он должен проводить занятия, тренировать, как в уставе прописано, кто и что должен делать… И вот этим людям, которые днем бездельничали и дремали, вечером не спится — ночью начинают издеваться над молодыми солдатами: заставлять прыгать, скакать, петь песни, развлекать, сочинять стихи.
Служба старослужащим наскучила, и часто заводят себе таких шутов.
Надо проверить, будет человек шутом или нет, и начинают: давай это рассказывай, давай то, или песни какие-то разучи, или устраивают дембельский поезд…
Причем это придумали вовсе не в Афганистане, в нашей армии это было давно, и подобные «традиции» передавались от призыва к призыву. Устраивали всякие дурки: стоит кровать, на первый этаж укладывается дедушка, якобы, он едет домой. Молодые бойцы изображают поезд: равномерно покачивают —вагон, приносят чай — проводник, машут ветками — деревья за окном. Вспоминаю, и думаю: какой идиотизм! А старослужащим просто заняться нечем: нет ни книг (ведь возможно, кто-то умел читать и даже думать), ни телевизора, ни радио, а свободное время девать некуда. Эти «дедушки» начинают сами придумывать себе развлечения.
Говорят, дедовщина и издевательства пришли из тюремной «субкультуры». Отсидевшие в колонии для малолетних, были призваны в армию и перенесли эти «традиции» зоны в армей скую среду…
И вот, когда я попал в эту обстановку, поразился: откуда в обычных людях эта дрянь взялась? Почему вдруг обычный солдат начинает изгаляться над такими же? Размышляю и не пойму. Возможно, дело в том, что я много читал и в институте учился, и был более образованным, все-таки, основная масса призывавшихся в армию и в Афганистан — ребята с рабочих окраин. Эти парни прошли суровые битвы район на район, улица на улицу, где достать из кармана нож и в драке пырнуть кого-то было не подлостью — доблестью.
Мне повстречалось много замечательных людей, но много было и таких, кого я не дрогнув вывел бы за угол и расстрелял. И мне повезло, что я был физически крепким, занимался тяжелой атлетикой, боксом. Конечно, и я боялся за свою жизнь, но все равно понимал, что надо давать отпор. Сейчас твердо знаю: скорее всего, тебя никто не убьет, но могут сломать челюсть, отпинать, но редко кто возьмет на себя смелость, действительно, убить. Это может произойти в запале, в драке, но преднамеренно не убьют…
Итак, нас построили. Главная задача старослужащих: в чем-то изначально тебя обвинить, чтобы молодой солдат почувствовал себя виноватым. Построили и начали «бычить»: батальон до службы на постах был рейдовым, недавно участвовал в Панджшерской операции и потерял до половины личного состава — встали на охрану этой дороги лишь за месяц или два до моего прибытия. Один солдат начал обвинять, мол, они в Панджшере проливали кровь, теряли своих товарищей, рассказал жуткие истории, о раненых и убитых. Типа был случай: в укромном месте оставили раненых, после боя вернулись, а у всех горло перерезано, уши отрезаны. Наперебой начали говорить, что мы виноваты — в это время развлекались на дискотеках! Хотя мы то, причем в их бедах — нас тогда ещё не призвали в армию. Активно создавали чувство вины…
Вижу, что один орущий становится не вполне адекватен, мы для него уже не бойцы Советской армии — враги. Настолько возбудился, что другие старослужащие догадываются — у приятеля крыша почти съехала.
Нас доводили до изнурительного состояния непосильной работой, и опять возлагали вину. Выполнишь задание — дадут следующее, потом ещё одно, и еще. Наконец доводят твое психологическое состояние до того, что в случае невыполнения ты начинаешь чувствовать себя виноватым. И тогда ты становишься, как это в армии говорят, ч@мо — человек морально опустившийся. Самое главное, не опуститься до такого состояния — стараться всячески за себя постоять…
Новый 1984 год
В трудах не заметил, как пролетел декабрь, и вдруг выясняется — сегодня Новый год. Как проводят Новый год в Афганистане? Солдаты начинают суетиться, вскрывают ящики, цинки с патронами. Спрашиваю: на пост ожидается нападение?
Отвечают, ты не понимаешь, «молодой» — Новый год! И что из того, что Новый Год?
Посмеиваются: «Делай как мы, заряжай ленты трассерами…»
Наступает Новый год — стартует фантастическое зрелище: ровно в ноль-ноль часов, с боем курантов (радио включено), бойцы стреляют из всех видов оружия, у кого что есть, и в основном трассерами.
Начинается грандиозный праздничный салют, словно в день Победы в ночном небе Москвы!
Итак, танкисты стреляют из пушек, артиллеристы лупят из гаубиц и «Градов» — бьют по площадям. Впечатляющее зрелище…
Затем солдаты накрыли шикарный стол: какие-то разносолы: тушенка, сгущенка, ветчина, повар приготовил изысканный плов. Старослужащие отмечали Новый год, почти как на гражданке: водка, шампанское, закуски, а молодые бойцы, в том числе и я, стояли всю ночь в карауле.
Как была организована караульная служба на посту? Рядом, чуть ниже за дорогой, протекала горная река Кабул, и от нее исходил такой шум, и что-нибудь расслышать было невозможно. А шаги — тем более не слышны. Противнику бесшумно подкрасться к посту было очень легко, поэтому каждые пятнадцать минут часовой делал пару выстрелов: во всякие подозрительные места, а заодно, давал сигнал отдыхавшим бойцам, что все нормально, что он живой, что не зарезали и что не спит. Часовых обычно двое, в разных секторах, чтобы друг друга не постреляли. Заранее договаривались: один стреляет в одну сторону, другой — в другую. Дал два выстрела именно одиночными, и интервалы между проверкой примерно пятнадцать минут, а другой часовой услышал — тоже делает два выстрела, что его не убили, что он не спит.
Услышав стрельбу снизу, часовой на выносном посту тоже делает два выстрела. Соседняя застава слышит, и тоже отвечают — перекличка: мы живы, мы здоровы. Вырабатывается четкая привычка у спящих: если ритмично, каждые пятнадцать минут, идут два выстрела — все хорошо. Но если вдруг очередь — значит тревога, что-то случилось, скорее всего, нападение, и надо всем выскакивать, хватать оружие и отбиваться от врагов.
Вечером сержант выдал мне автомат, все рассказал, показал, отправил на пост. Начинаю ходить, а сосед через пятнадцать минут стреляет бах-бах, а мой автомат внезапно выпускает очередь: трата-та-тата! Вся застава выскакивает из укрытий: что случилось, где враги?
Отвечаю — автомат неисправный.
Старослужащие на меня дружно орут:
«Что ты нам рассказываешь про автомат, недотепа!» А на этом автомате действительно живого места нет, и если его уронить или чуть тряхнуть, он сам разваливается на зап части — прошел огонь и воду, три года уже в Афганистане, где только не побывал.
Естественно, самому молодому выдали все самое старое, все самое плохое.
Проходит какое-то время, опять пытаюсь сделать два выстрела, а он опять очередью стреляет. Снова выбегают из «казармы», и разговор-то короткий: «Слушай, еще раз такое сделаешь, мы тебя и так, и так, и так…»
Наступает время выстрела, а я уже боюсь: сейчас бабахну, а он опять даст очередь. Однако я уже приноровился очень быстро дергать за спусковой крючок, чтобы, если вылетит очередь, то короткая — два патрона максимум.
К нам часто приезжали разные комиссии с проверкой, посмотреть, как мы живем и живы ли вообще. И вот, прибывает очередная комиссия, спрашивают: «Сынки, какие есть про блемы?»
Говорю: «Да вот у меня не автомат, а кошмар какой-то — набор железных запчастей»…
Не прошло и двух недель, как приезжает машина с оружием и боеприпасами, всем меняют автоматы, и мне тоже выдают новенький, прямо в смазке!
Но недолго я наслаждался жизнью на основном посту — это была райская служба для молодого солдата. А что, действительно, рай: стоишь в карауле, работаешь, перепадают какие-то овощи-фрукты…
Конечно, бывали сложности со старослужащими: велят подмести, прибрать — выполнить обычную солдатскую работу.
И вдруг через несколько недель сообщают: адаптация за кончилась, топай на выносной пост, расположенный на горной вершине над основным постом…
А что сказать в ответ?
Куда родина приказала, туда иду!
И отправляюсь на выносной пост в сопровождении бойца, который оттуда спустился…
Выносной пост
Главная задача солдата на выносном — выжить! На нашем выносном посту находилась плохо работающая рация и оружие.
Естественно, солдаты выносного поста на полном самообеспечении: необходимо постоянно приносить снизу продукты питания, боеприпасы и, как жизнь показала, самое основное — воду. Без воды жизни нет, и надо постоянно таскать наверх канистры, баки, бурдюки.
Поначалу моей службы на выносном посту воды много не требовалось — зима ведь. Жажды нет, наоборот, холодно. Как было сказано выше, третий батальон после Панджшерской операции понес огромные потери — большой некомплект, и вместо минимум четырех человек, нас на выносном посту — трое. Это я пришел третьим! Интересно, как же они там вдвоем без меня обходились?..
Забираемся на выносной пост, на вершину над основным постом. Осматриваюсь: узкая, небольшая площадка среди камней, сверху натянуто брезентовое полотнище — укрытие от дождя и снега. Под пологом лежат матрасы. Такое вот убогое сооружение среди валунов…
Для лежбища выбраны камни более-менее ровные, чтобы спать удобнее. СПС — так в Афганистане называлась оборудованная стрелковая позиция, сделанная из камней. Окопаться на скале было невозможно, поэтому огневые точки выкладывались из булыжников — маленький дзот с бойницами.
Со временем, даже выносные посты были неплохо оборудованы: отрытые окопы в полный профилm, сделали их настоящими неприступными крепостями. Как сделали? Скалы день за днем взрывали динамитом!
А в то время, когда я туда попал, это было нечто похожее на привал туристов.
Смотрю вниз — с нашей позиции действительно полностью просматриваются и основной пост, и все изгибы дороги. Мы буквально парили над ними. И выше нас никого!
Однако к нам было довольно легко подойти по хребту и ликвидировать. Чтобы этого не произошло, все вокруг заминировали противопехотными минами. Ночью по очереди мы стояли в карауле, и чтобы одинокого часового незаметно не сняли, вокруг, кроме основных минных полей, дополнительно ставились растяжки.
Растяжка — это граната. Растяжку незаметно закрепляют, протягивается проволока над тропой, чтобы, если кто-то ночью вдруг попытается подкрасться, то её, естественно, не увидит, заденет — граната взорвется и даст сигнал. Кроме гранат, стояли специальные сигнальные мины: едва заденут проводок, они не взрывались, но в небо с визгом и свистом взлетали очередями, яркие сигнальные ракеты.
Позиция оборудована дополнительно местом приготовления пищи: опять же два камня, кучка дров, которые тоже надо принести на себе. Естественно, пища готовилась по минимуму — разогревались либо консервы с кашей, либо тушенка и часто кипятили чай. Иногда готовили что-нибудь горячее, хотелось нормальной пищи, для этого был казан: тушенку разогрел, и каких-нибудь макарон сварил — самое простое.
Рано утром по связи получали команду с поста (от рации зависела наша жизнь!), и два человека спускались вниз за про дуктами, боеприпасами, водой, а один — оставался наблюдать. Спустившихся на пост кормили нормальным обедом, они могли умыться, отдохнуть, и потом начинали восхождение на гору, причем с солидным грузом. Основной груз — боеприпасы. Ведь на выносном посту было и тяжелое вооружение: станковый, крупнокалиберный пулемет и 82-милиметровый миномет. Естественно, даже когда не было боев и обстрелов, мы сами для профилактики обстреливали местность. Десять выстрелов из миномета сделал — десяти мин нет, а их притащить на гору — мама не горюй! Каждая мина весит более трех килограммов.
Поэтому каждый подъем — это работа вьючного животного! Грузились по максимуму, килограмм по сорок — больше не утащить. Вышли с поста, напряглись, и как ишаки медленно-медленно пошли. Подъем с остановками занимал порядка двух часов…
После службы на выносном посту ноги у меня были накачаны, наверное, как у Шварценеггера — мог легко приседать с весом под центнер. В этих походах был положительный момент — почти каждодневная физическая тренировка.
На том выносном посту я пробыл недолго, точно не помню сколько, потому что время как-то слилось.
Жизнь была спартанская: ветер продувает, холодно, еды и воды мало.
Хоть и близко к Джелалабаду, не декабрь, а уже январь, и снега почти не было, но все равно зябко. Поэтому, отдыхая после караульной службы, мы дружно забивались в импровизированную палатку. Даже не помню, был ли на посту хоть один спальный мешок, или мы просто спали на матрасах, в одежде под одеялами, прижавшись друг к дружке.
Проходит какое-то время, вдруг мне поступает команда: спуститься вниз, с вещами. Приказ командира: рядовой Лысак отправляется служить на двенадцатый пост!
Что-то там произошло. А какие у меня вещи? Комсомольский билет да зубная щетка.
И вот тут на новом посту я попал в серьезный переплет! На выносном посту над 12 «А» были вполне доброжелательные сослуживцы: украинец и русский парнишка из Дагестана — жил в Дербенте. Прослужили они побольше меня: один на полгода, второй на год больше.
И этот пионерский лагерь в межличностных отношениях — закончился.
12-й пост
Доставили меня на двенадцатый пост, а там лишь узбеки, туркмены, таджики, азербайджанцы. Русским я оказался один. Вот это я попал!..
Слез с БМП, огляделся, вижу: стоит на посту часовой. Какой-то странный: хмурый, серьезный, взрослый, крупный и с густыми черными усами. Я даже подумал это не солдат — майор или подполковник!
Старшина роты?
Часовой сурово на меня смотрит и велит: эй, принеси воды… Без задней мысли думаю: «часовой стоит, пить захотел, а ему нельзя с поста отлучаться».
Пошел на кухню: «ребята, там часовой, воды просит — дайте»…
Приношу кружку с самыми добрыми намерениями — пей.
А он воду выливает и радостно кричит: дух прибыл! То есть, он меня просто проверил: готов ли я выполнять какие-то команды. И дальше — началось…
Нагрузили работой: с утра до вечера что-то убираешь, строишь, подметаешь, таскаешь какое-то имущество, какие-то бушлаты требуется стирать…
А на посту стиральных машин нет — река рядом. Идешь на реку, бушлат на камни, и танковой щеткой его надраиваешь, а затем все сушишь.
А еще на посту стоят БМП, и их тоже требуют помыть. Но как оказалось, самая тяжелая работа — колоть дрова. Пищу готовили на дровах, но не привозных — местный карагач. Дрова «дарили» водители с проезжающих машин, да и как не подаришь, когда выходит человек с автоматом на дорогу и просит: дай, пожалуйста, нам полешко — костерчик разжечь. Естественно, как можно отказать просьбе автоматчика? Много не брали — соблюдали приличия. Водители тоже входили в нашу ситуацию: у нас был уголь, чтобы топить печи для отопления, но на угле нельзя готовить пищу, и поэтому дрова нужны, к примеру, чтобы чай разогреть, лепешки испечь… Это дерево (про себя я назвал его железное дерево), такое крепкое, вязкое, волокнистое — топором рубишь, а топор отскакивает. А чтобы разжечь печь, надо нарубить мелкую и крупную щепу, и лишь когда печь разгорится, можно большие поленья подбрасывать. Но толстые поленья в узкую топку не лезут, а пилить бесполезно — пила тупится, поэтому единственный вариант: рубишь, рубишь, рубишь…
Работа, работа, работа. На посту ни одного со славянским лицом, и даже русского офицера нет. На многих постах командиры, порой словно куда-то пропадали.
На предыдущем 12 «А» посту, командиром был прапорщик, однако его не было ни видно, ни слышно. Да и кто такой прапорщик — бывший солдат, который отслужил два года, и ему так понравилось в армии, что остался послужить еще — зара ботать деньжат.
На 12-м посту тоже командовал прапорщик — для него сделали отдельную комнату, и он из нее почти не высовывался. Выспится, потом сядет на БМП, уедет на какой-нибудь соседний пост — чаще на 12 «А» пост, где обитал такой же прапорщик. Там они целый день чего-то обсуждали, а скорее всего, пьянствовали.
К вечеру прапорщик возвращался и снова исчезал в комнатушке. А местный коллектив варился в собственном соку, жил по своим «законам».
Надо честно сказать, служба для солдат была относительно хорошая, ведь посты спокойные, и нас обстреливали очень редко — подходы для нападения неудобные, вокруг лишь неприступные горы.
Естественно, на территории, охраняемой батальоном, бывало минирование, и случались нападения. Но я служил в девятой роте — у нас нападений на посты почти не было. А вот в седь мой и в восьмой ротах, где близко располагались кишлаки, там постоянно что-то случалось: то нападут, то вырежут, то просто обстреляют. А здесь хоть в этом плане повезло.
И хотя прямых нападений на 12-й пост не было, но однажды нас обстреляли — убили человека у меня на глазах. Закончился обед, мы стали выходить из столовой: вышел я, затем кто-то еще, потом появился третий, и в этот момент раздается выстрел снайпера. Бах! И больше никакой стрельбы…
Пуля снайпера сначала прострелила солдату руку насквозь, а потом уже пробила живот. Раненый сразу потерял сознание, его перебинтовали, кровь даже не течет. Мы быстро отошли от шока и стали грузить его в БМП в десантное отделение — чтобы отвезти в госпиталь. И так обыденно это все произошло. Никакого боя, просто один выстрел.
Вскоре сопровождающие вернулись из госпиталя, сооб щили — умер… не довезли… Я в шоке: впервые увидел, как человека убили…
А повседневная жизнь на посту продолжается, хотя нашего товарища не стало. Но невольно задумываешься: вдруг сейчас еще раз стрельнут или завтра? Получается, что мы ходим постоянно под прицелом — такое сильное психологическое давление. Солнце заходит, смотришь на него и размышляешь: интересно, завтра я увижу, как оно будет заходить? Состояние: день прожил, и хорошо…
Но служба относительно спокойная, повторюсь — в других ротах похуже было.
Продолжаю нести службу молодого бойца — постоянно тружусь. И вдруг тот, который в первый день показался прапорщиком, всячески начал меня преследовать.
Как говорится: не так сидишь, не так свистишь, не так работаешь. Гнобит меня и гнобит!
Чуть присядешь: эй, вставай! это делай, то делай… Парень очень злой и вредный — в армию попал взрослым, ему было уже почти двадцать семь лет. И здоровенный — я по сравнению с ним цыпленок. Несколько раз мы с этим кабаном даже врукопашную схватывались, но он был намного здоровее меня.
Однажды стою, дрова рублю, а он подошел, и что-то гундит. Однако я решил лишь топором посильнее стучать и внимания не обращать. Само собой так получилось, что я оказался с этим большим топором совсем близко от него — резко повернулся, руку сжимаю, сердито смотрю в ответ. Усач почему-то решил, что я хочу его топором зарубить. С ним случилась дикая истерика: побежал за автоматом, начинает палить вокруг. Все сбежались на стрельбу, даже прапорщик появился.
Что случилось?
Молодой угрожал топором!..
Солдаты растащили нас в разные стороны.
Повторюсь: всегда надо показывать, что ты готов за себя постоять. Как только это покажешь, даже у самых агрессивных пыл немножечко спадает. Замечаю, что после случая с топором меня гнобить стали меньше.
То есть за любой поступок человека уважают…
Так нечаянно получилось, что я сам себя защитил. Точно не помню — вроде бы я и не думал его рубануть топором…
Очередной выносной пост
Через несколько дней возвращается прапорщик от командира роты, глаза у него как у сумасшедшего: указывает на меня пальцем — срочно этого бойца на выносной пост! Спрашиваю: что случилось-то?
Оказывается, рядовой Рассохин, с которым мы вместе прибыли в батальон, попал на 13-й «А» пост (чуть дальше по дороге), его так же гнобили, заставляли работать, возможно, избивали. И вот Рассохин не выдержал, открыл дверь в помещение, бросил гранату и дверь закрыл, а сам убежал с оружием. Позже его поймали, он косил на похищение, но в итоге осудили.
Командир роты испугался, что этот случай вызовет за собой лавину подобных происшествий и молодые бойцы начнут расправляться со старослужащими — приказал всех молодых бойцов отправить на выносные посты.
И вот я опять попал на следующий выносной пост. На скале три молодых бойца и лишь один чуть старше призывом — буквально на полгода. И опять началась спокойная, размеренная жизнь.
Каждый день двое оставались сверху нести караульную служ бу, а двое спускались вниз. На посту выполняли какую-то работу, забирали продукты и поднимались обратно.
Гепатит, госпиталь…
Однажды утром я почувствовал себя очень плохо. Говорю старшему: слушай, у меня проблемы! Сходил в туалет, а у меня моча какая-то черная-черная.
Тот мне в ответ — брат, ты попал! Это же гепатит… По рации связался с основным постом: так и так, у нас тут проблемы…
Снизу велят: спускайтесь!
С трудом добрался — состояние болезненное. Экстренно на БМП отвезли на девятый пост — в Суруби.
Батальонный фельдшер осмотрел, заявляет: мы тут не лечим, надо в инфекционный госпиталь, в Кабул! Но как отвезти не знают — колонн пока нет. Сразу отселили — болезнь заразная. Карантин!
Живу один, жду, когда меня отправят, но, то ли погоды нет, то ли еще что-то случилось. День, два, три — никакого транспорта в Кабул.
Командование поста связалось с авиацией — прислали вертолет. Загрузили, а кроме меня на борту больше никого. Вот так впервые я полетел на вертушке. Буквально минут двадцать, и борт уже в Кабуле на аэродроме. Подъехала санитарная ма шина, привезли в госпиталь.
В приемном отделении спрашивают: «Вши есть?» А как же! Есть!
Врач: «О! ты первый, который сразу сознался…» А как вшам не быть, если в последний раз я мылся в бане еще в Советском Союзе! Вши по телу стадами ползают. На выносном посту, чуть солнышко припечет, мы одежду всю снимем, начинаем вытряхивать, давить насекомых.
Однако их дави не дави, все равно от грязи заводятся — надо паром, высокой температурой обрабатывать!
Медсестра велит: «Кидай, одежду в кучу!»
Санитары быстренько постригли наголо, помыли: сразу стало так хорошо — никто не кусает! Выдали чистую больничную синюю пижаму и такого же цвета брюки, белое нательное белье, тапочки.
Записали кто такой, откуда, часть, подразделение. Документов у меня нет, потому что военный билет забрали в полку по прибытию в Афганистан, и при мне только комсомольский билет…
По результатам анализов — гепатит, но успокаивают — не смертельно!
Гепатит бывает легкой, средней и тяжелой формы. При очень тяжелой форме почти сразу летальный исход, при средней помучаешься и скорее выживешь, а в моем случае поставили диагноз: легкая форма, переходящая в среднюю… Почему такой странный диагноз? Да потому что меня не отправили в Советский Союз.
В Кабульском инфекционном госпитале гепатит вообще не лечили, он был предназначен только для того, чтобы сформировать команды больных и на самолетах отправить для лечения в Среднюю Азию. Там в госпиталях месяц-другой проходило лечение, потом месяц отдыха в реабилитационном центре. Гепатит — это примерно три месяца гарантированного лечения, но как только выздоровел — возвращают обратно на войну. Я попал в госпиталь в феврале, пик эпидемии уже спал до нуля, в день моего поступления отправили последний самолет в Союз — на Большую землю. После меня больные гепатитом в ту зиму больше не поступали…
Рядом с госпиталем огромные лагерные палатки, как в учебке. Но на весь огромный палаточный лагерь осталось человек сорок, поэтому всех поселили в офицерский модуль. А это жизнь уже совсем по-человечески: стационарное помещение с электричеством, с телевизором, спишь на кровати, и отопление — курорт. И питание диетическое — соленое нельзя, острое нельзя, жирное нельзя.
Отдельно пару слов о лечении.
У меня было такое ощущение, что нас вообще не лечили: только давали какие-то таблетки, но скорее всего, это были витамины. А еще велели много пить сладкой воды — не менее трех литров: помещении стояли баки с водой, в которые вылита глюкоза.
Периодически брали анализы, если они были совсем плохими, тогда под капельницу. Вот и все.
Позже я прочитал — оказывается, другого лечения и не было. А я-то думал, какие-то уколы будут…
И вот лежу, отдыхаю: настоящее счастье привалило — молодой боец попал на курорт, после того, что было! По телевизору смотреть особо нечего, лишь один канал. Но все равно: «Утренняя почта», музыкальные, спортивные передачи. Был и кабульский канал, но там ничего не понятно, единственное доступное пониманию — песни.
Я забыл упомянуть о самом главном бытовом неудобстве в службе на посту — отсутствие электричества. Да, действительно, в девятой роте не было электричества! Конец двадцатого века… И когда наступал вечер, мы зажигали керосиновые лампы.
В первый же вечер мне велели зажечь лампу.
Спрашиваю: какую лампу? Где?
Отвечают: как какую, керосиновую!
А что это такое?
Иди, парень, изучай…
Так мы и жили при керосиновых лампах! Полный отрыв от цивилизации. Даже хлеба не было. Но о хлебе чуть позже.
А в госпитале и электричество, и теплый туалет… И что самое важное для молодого солдата, все мы ходили одинаковые, и не поймешь, кто и сколько прослужил — по приезде постригли одинаково, побрили, выдали одинаковую форму. Призыв можно узнать только из личной беседы. Некоторые сразу придумывали себе легенду, что они старослужащие. Я ничего придумывать не стал, парень я был крепкий, мог за себя постоять, и все честно говорил. Нас поили, кормили, к работам не привлекали, поэтому особых конфликтов и не возникало. Дедовщина, она вообще откуда? Для того чтобы заставить кого-то что-то сделать за себя. Армия была построена на принципе, что солдаты сами себя обеспечивают и делают всю работу: кормят, поят, стирают, гладят и убирают. А в госпитале для этого создана специальная команда: те за нами ухаживали, стирали, убирали. Хотя и у нас, конечно, иногда случались трения…
Я общался с такими же молодыми ребятами, которые только начали служить, и они рассказывали свои ужасы. Один попал в Гардез, а там спецназ и десантно-штурмовая бригада — жить невозможно, с утра до вечера сплошной мордобой! Тот солдат говорит, хочу здесь остаться. В итоге пристроился в хозяйственную бригаду — прибегает счастливый: «Берут, сапоги выдали! А ты не хочешь?»
Нет, говорю: «справлюсь, у меня ситуация полегче»… Настоящих наркоманов увидел впервые в госпитале. В кочегарке работали два кочегара — старослужащие. Периодически нас посылали им еду принести, помочь в работе. Разговорились: я только начинаю служить, а вы? Один ко чегар в ответ: я уже отслужил, мой призыв уже уволился! Как уволился? А почему не увольняешься?
В ответ — и здесь хорошо!
Позже ребята пояснили: он законченный наркоман-героинщик и не доедет до дома, поэтому сидит в кочегарке — регулярно употребляет. А в Советском Союзе наркотиков не достать: через границу переедет и помрет, потому что ему каждый день надо несколько доз…
Удивляюсь, ничего себе! Человек может спокойно уехать домой, а он не хочет. Настолько наркотики вытравили все из сознания. Для меня это было так дико…
Воспоминания о гренках по-кабульски…
Больные и выздоравливающие непонятно где раздобыли серебряный поднос. Как я уже говорил, питание было исключительно диетическое — несоленое, обезжиренное, а молодой организм желал чего-то сладкого, вкусного. Поэтому мы добывали где-то хлеб нарезанный, масло и сахар, то есть, продукты, которые можно было добыть в армии. Хлеб намазывался маслом, посыпался сахаром, этот серебряный поднос ставился на печку-буржуйку, получалась импровизированная сковородка. А в то время мне эти гренки казались безумно вкусными, ведь без пирожных и мороженого — лакомство!..
***
По истечении многих лет я вспомнил тот рецепт и лишь чуть модернизировал. Однажды в выходной день, дети попросили приготовить им что-нибудь вкусное. Посмотрев в холодильнике, и ничего не обнаружив, увидел, что есть хлеб, есть масло, молоко, яйца. Разбил два яйца, добавил сахара, немного молока, взбил, получилось что-то вроде сладкого омлета. Минут через пять, на раскаленную сковородку бросил кусочек масла и четыре кусочка нарезанного белого хлеба, а потом залил их этой смесью. Причем, хитрость состоит в том, что надо не сжечь хлеб — надо постоянно смотреть, постоянно приподнимать, подкладывать масло, и так по кругу. Потом, когда все зарумянилось, быстро перевернул. Уже много лет и дочь и сын любят это блюдо — очень калорийно и питательно, сам стараюсь иногда кусочек у них перехватить. Блюдо «гренки по-кабульски» — плотно вошло в рацион нашей семьи.
Возвращение в полк
Время в госпитале пролетело незаметно. Так как форма гепатита была не слишком тяжелая, а организм молодой и здоровый, примерно через пару недель я уже чувствовал себя замечательно! Взяли анализы, сказали, что я здоров, выдали справку: что боец Лысак проходил лечение в госпитале. Свободен!
Как свободен?
А так! Возвращайся в свою часть!
Забрали больничную одежду, вернули бушлат, гимнастерку, сапоги. Документов у меня нет никаких, только бумажка, что я прошел лечение.
А госпиталь находился рядом с Кабульским военным аэродромом. Рядом оживленная дорога. Вдоль обочины толпились афганские мальчишки; что-то продавали, что-то покупали, такой мини-базар. Проходят автоколонны одна за другой.
Я помню, что мне следует возвращаться к Джелалабаду до Суруби — дорога-то одна, другой нет. Выхожу на дорогу, поднимаю руку, остановитесь, ехать хочу! Какие-то машины порой останавливаются, водители спрашивают: куда ехать? Мне до Суруби!
Попутных нет. Едут в Баграм, в Пули-Хумри, в Газни, в ка кие-то другие гарнизоны.
Стою впустую, а солнышко село и моментально стало темно. И что делать? Колонн уже нет — я один. Точнее, рядом еще боец, но ему в другую часть.
Что делать? Возвращаться в госпиталь?
Подходим к воротам, а там часовой:
— Кто такие?
Поясняем.
— Не положено!
— Как не положено? А куда нам деваться?
— Не знаю. Идите прочь, иначе, я стрелять буду… Походили вдоль ограждения, находим дырку в заборе. Ага, сейчас проберемся, найдем своих ребят из инфекционного отделения, переночуем, а утром вновь будем пытаться уехать.
И только мы в эту дырку нырнули — часовой нас заметил, передал другому часовому, что два каких-то нарушителя про никли на пост… Хорошо не застрелил!
Часовой вызвал наряд, нас арестовали, отвезли на гауптвахту. А охраняли этот госпиталь десантники — 350-й полк, как у нас говорили «Полтинник».
Привозят на гауптвахту, допрашивают: «Кто такие, что за нарушители-шпионы? Чего хотели в воинской части? Где документы?»
А документов нет.
Посадили нас на ночь в какой-то карцер: какие-то нары и более-менее тепло. Утром проснулись — никому до нас дела нет. Отправили нас на работы: таскать, убирать…
К вечеру приходит, наконец, из госпиталя человек. Опознал нас, подтверждает: да, это наши бойцы! Начальник караула заявляет — забирайте.
Врач в госпитале говорит: «Дуйте в свою часть! А если еще раз увижу, не знаю, что я с вами сделаю!» И эта тирада сопровождается соответствующими выражениями…
Мы снова топаем за ворота.
Решаем, раз с колонной не получилось, и никто нас не берет, пойдем, туда где аэродром, где вертолеты взлетают — улетим в свои части.
Приходим на летное поле. Вертолеты то садятся, то улетают, а мы туда-сюда между ними бегаем и спрашиваем: — Куда вертолет?
— В Джелалабад!
— Куда?
— В Газни!
В итоге, тот парень улетел, куда ему надо.
Я остался, бегаю и я как заведенный повторяю: мне в Суруби, хочу в Суруби, до Суруби…
Увы, оказалось, в Суруби вертолеты не летают! Действительно, туда только на срочные вызовы прилетали — раненых забрать. Солнце начинает клониться к вечеру, и я опять в растерянности. Куда несчастному солдату податься? Опять сдаваться на гауптвахту? Ведь полеты уже заканчивается!..
И тут попадается мне какой-то душевный, отзывчивый офицер. «Боец, что ты тут крутишься?»
Объясняю, хочу попасть в свою часть, да не могу. — А что у тебя за часть?
— Сто восьмидесятый полк!
— Тебе повезло! Мы сейчас едем в ту сторону. Садись в машину, подбросим, но только до штаба армии…
А, оказывается, от штаба армии до нашего полка топать еще километров пять по дороге, вдоль кишлаков.
Офицер подвозит до штаба армии, до первой проходной, поясняет, в каком направлении идти, желает удачи. И, правда, вдали виднеется полк.
Что делать? Иду в полк пешком. Рядом какие-то бачата носятся, взрослые афганцы бродят, все на меня зыркают. Прохожу афганские военные посты, и те тоже косятся: кто такой, чего идет?
Даже сейчас вспоминаю, и дрожь пробирает: схвати меня за шкирку, столкни в кяриз, и все — нет бойца. И никогда не найдут: документов нет, куда делся солдат, никто не знает…
Прихожу в полк через КПП. Даже не остановили. Я никого не знаю, поэтому напрямую иду в штаб. Дежурный спрашивает:
— Кто такой?
— Прибыл из госпиталя!
— Как прибыл?
— Пешком пришел.
— Пешком? Ты что, с ума сошел?! Да тебя могли утащить, украсть и мы бы тебя год искали! Ах, ты такой-сякой, да я тебя сейчас на гауптвахту!..
— Да сажайте куда угодно, я уже устал от всего! Меня определили в помещение при караулке, и я прожил там несколько дней. Вскоре пришла колонна из батальона, и я с ней двинулся обратно к месту службы.
…Таким получился первый «поход» в госпиталь…
Виталий Лысак. Редактировал BV.
======================================================
Желающие приобрести роман обращаться n-s.prokudin@yandex.ru =====================================================
Друзья! Если публикация понравилась, поставьте лайк, напишите комментарий, отправьте другу ссылку. Спасибо за внимание. Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно! ======================================================