Иолотань
Дорога шла из Ашхабада в сторону Кушки — самая южная точка Советского Союза. До Кушки не доехали, прибыли в Иолотань — маленький городок посреди Туркмении, в центре местной цивилизации, у железной дороги. Опять сажают на какие-то грузовые машины, везут в воинскую часть, распределяют по подразделениям. Оказалось, попали в учебный центр по подготовке молодых солдат к войне в Афганистане. В обиходе мы потом называли это «карантином».
Начался курс молодого бойца. Задача командиров: научить стрелять, обращаться с оружием и выучить воинские уставы, ведь вскоре мы должны были принять присягу. Пока моло дой человек не принял присягу, он не подсуден по военным законам и все еще гражданский человек. После присяги — ты становишься военным, и если тебе сказали идти, ты должен идти, если сказали стоять — должен стоять.
Мне очень повезло, что все это время со мной были приятели-земляки: Кириллов, Максимов. Втроем жить легче: кто-то воды добыл, кто-то узнал, где какую-то еду дают, кто-то локоть подставил или где-то защитил…
Иолотань — огромный военный городок в самом городе, с огромным количеством молодых бойцов, а в поле — учебный лагерь от этой части. Полигон! В поле казармы не стационарные, а просто палатки, и в каждой живет тридцать человек. Таких палаток сотня — по десять в ряд, и куда ни кинешь взгляд, всюду палатки.
В лагере учили разным военным профессиям: минометчик, снайпер, пулеметчик, гранатометчик, сапер, разведчик. Мы попали в роту пулеметчиков. Что сказать: пулеметчики, значит пулеметчики, хорошо хоть не минометчики. Автомат легче пулемета — весит три килограмма, пулемет — примерно десять килограммов, но миномет еще тяжелее — больше двадцати!
Минометы разные: на колесах «Василек», а которые таскают — «Поднос»: 82-миллиметровый, почти такой же, какой был на вооружении ещё в Великую Отечественную войну. В горы пушку не потащишь, а миномет разбирается на три части: труба, тренога для опоры и плита, на которой стоит труба. Позже я узнал, что у нашего противника (афганских мятежников) миномет был любимым вооружением — удобен в горах: оборудовали позицию, поставили наводчика и бросай мины как снежки, лишь корректировщик подсказывает: левее, правее, прямо, назад.
Ну да про все по порядку…
Условия на полигоне были спартанскими, и самая главная трудность жизни на полигоне — мало воды. Распорядок такой: утром подъем, зарядка, пробежка, потом водные процедуры. А воды нет! В этой ситуации, где устраивать эти водные процедуры? Пробежка до ближайшего арыка, где можно промыть глаза и почистить зубы, но от этой воды можно было заразиться желтухой — нельзя пить! Любой медик скажет: мало того, что нельзя пить, её и в рот-то нельзя брать, а мы ею чистили зубы.
После умывания бежали обратно в расположение полевого лагеря, и какое-то время уборка территории: собираешь окурки, мусор и камушки. В семь часов построение и завтрак. Так как жили в палатках, то и столовая на открытом воздухе: скамейки, столы и сверху натянут навес из брезента — защита от солнца и от дождя, тут же полевые котлы.
Наша еда готовилась на воде, которую привозили водовозки. Питьевую воду сырой употреблять было нельзя — полно инфекций, и ее кипятили вместе с верблюжьей колючкой. Эту колючку мы собирали в полях, бросали в сырую воду в ка кой-то пропорции, и она служила антисептиком. Кипяченая с колючкой вода — становилась абсолютно обезвреженной, но приобретала довольно специфический вкус. Не вода, не чай, а бурда коричневого цвета с противным привкусом, отнюдь не тархун. Но главное, в колючке было что-то лекарственное — этот метод был разработан, вероятно, еще с Гражданской войны…
Молодых солдат было много, примерно тысяча человек — котлы кипятились круглыми сутками, едва вода остывала, ее сливали в пустые бачки и на выдачу: подходишь с фляжкой — наливаешь и в течение дня пьешь. Но это по замыслу, а на деле получалось по-другому: кипяток невозможно наливать — пластиковая фляжка едва не расплавлялась. Надо остудить… Пить хотелось всегда, и ощущение от того времени — постоянный голод и жажда.
Впоследствии я много думал, почему было так? Вероятнее всего, безалаберность и безнаказанность! Ведь можно было в достатке и водой и едой обеспечить. Куда все девалось? Часть воровалась, часть портилась. Большую часть продуктов, которые нам выдавали, проще было сразу выбросить в помойку… На завтрак получали малосъедобную кашу: перемолотый ячмень, сваренный на воде — мы ее называли «кирза». Первые несколько дней не ели — только пробовали и говорили «что за гадость» и выбрасывали. Такую кашу съешь, только если очень голоден. Возможно, по науке о здоровой пище она и полезна, но совершенно несъедобна для домашнего юноши. А для настоящего солдата — классная еда: восполняет запас сил, и вроде в каше были витамины, минералы. Но…
Ещё на завтрак полагался стакан чая, кусок хлеба, кусок масла и два куска сахара — самые съедобные продукты, так называемое солдатское пирожное. В воскресенье к этому ра циону добавлялось вареное яйцо. Чувствуешь себя Робинзоном Крузо: получил яйцо, значит, неделя прошла. А чая выдавали лишь полстакана — нехватка воды. В Туркмении с водой всегда было тяжело — вокруг пустыня, а тут еще расквартировали огромную воинскую часть, а ее требовалось снабжать водой…
Обед. Борщ! Но борщ это только название, на самом деле в бак с кипящей водой брошена какая-то кислая, тухловатая капуста из больших консервных банок. А вкус… брр… и борщ тоже есть невозможно. Капуста мало пригодна в пищу — вкусовых качеств никаких. На каком-то заводе эту капусту нарубили, засыпали солью, закатали в огромные железные банки — армейский запас.
По идее, было и мясо, но от мяса нам ничего не доставалось, лишь запах, ошметки и сало, и если в тарелке попалась жилка, значит, повезло. Добавлялся в борщ картофель, свекла, какая-то луковая заправка, поэтому в принципе, съедобно. На второе каша с мясом, но опять от мяса лишь жир и прожилки. Почему? Вероятно, мясо воровали всюду: со складов округа, потом с гарнизонного склада, а затем из полкового. Предположим, на полк положена тонна, за нее в продовольственной службе расписались, но к выдаче с гарнизонного склада пятьсот килограмм уже как не бывало, а в полку «добрые и честные» люди отминусовывали еще килограмм сто. В итоге нормы резко сокращались. А тот минимум мяса, что варился в бульоне, тоже кто-то забирал: прапорщики, старослужащие солдаты, повара. Молодым солдатам, прибывшим в учебку, уже почти ничего не доставалось.
Привели тебя на обед, получил пайку и давишься: бурда-борщ, каша с запахом мяса и полстакана бурды, называемой компотом.
Ужин. Каша без мяса, но к ней полагались рыбные консервы: либо белая рыба, либо красная — так мы их называли: красная рыба это килька в томате, а белая рыба — сардина в масле. Мы больше любили белую рыбу, потому что она была более калорийной.
В результате подобного трехразового питания весь день ходишь голодным. Магазинов или кафе не было, а до ближайшего кишлака топать несколько километров. Однако нас сразу предупредили: ребята, если вы в кишлак пойдете — можете оттуда не вернуться. Местные жители еще со времен Гражданской войны русских военных ненавидят, и если попадетесь им где-нибудь в темном месте — точно грохнут и там же закопают. По слухам, было много подобных случаев…, хотя, может быть, просто пугали. А может, и нет…
Каждому молодому бойцу выдали котелок, кружку, ложку — вилок и ножей в армии не положено. В обед в котелок накладывали первое, а в крышку котелка второе блюдо. Принял пищу, выходишь со всей посудой — надо помыть. Была б горячая вода, проблем не было, но горячей воды для мытья посуды тоже не было — просто чуть тепленькая водичка. И никаких моющих средств, поэтому отмыть этот котелок — целая история.
Так как пищу готовили очень дешево, но с добавками комбижира для создания иллюзии калорий, то после приема пищи котелок словно в смазке. Пятнадцать минут на помывку посуды, после чего сержанты строили и проверяли чистоту. Хочешь, не хочешь — нужно отмыть, а как это сделаешь — твои проблемы. Мы брали траву, вытирали, чтобы хотя бы отчистить от жира, потом споласкивали. И как следствие — массовая дизентерия, отравления, поносы…
Переформатирование сознания
С утра до вечера проводились занятия, чтобы не было времени думать. Сейчас я понимаю: требовалось полностью изменить гражданское сознание, потому что если взять обыкновенного человека и заставить пойти воевать, он скажет: ну зачем мне это надо, не хочу! Я человек, хочу подумать, я пацифист, люблю людей и так далее — найдет кучу причин…
Любой приказ наткнется на человеческую личность, поэтому человека следует переформатировать. Этот метод, я думаю, отработан уже на многих поколениях тысячелетиями. Метод один — муштра. Надо человека довести до крайнего морального и физического истощения и задать столько работы, чтобы не было никаких мыслей, а точнее, были только две — поспать и поесть. Оказывается, это очень легко выполняется. Во взводе на тридцать солдат — три сержанта. Гоняли нас в рамках программы, а там все прописано: обучить хождению строем — строевая подготовка, и этим можно заниматься целый день. Тридцать человек ходят и одновременно поднимают ногу: раз — два! Затем одновременно поворачиваются, разворачиваются — можно месяц туда-сюда ходить.
Строевой смотр. В завершение строевого смотра, что-то типа парада: прохождение торжественным маршем и прохождение с песнями. На показных парадах на Красной площади каждый шаг солдат синхронен, все одновременно тянут ногу, синхронно её поднимают, дружно ставят на брусчатку, одновременно рука в отмашке взлетает вверх — это вырабатывается сотнями и тысячами часов подготовки…
Далее тактическая подготовка: бег, переползания по-пластунски, окапывание — этим тоже можно заниматься с утра до вечера. Плюс огневая подготовка, стрельба, бросание гранат, преодоление препятствий. И систематические политические занятия.
Итак, каждый день: подъем, завтрак, построение на развод и занятия, занятия, занятия. Подразделения построились, командиры доложили: рота такая-то, происшествий не случилось! Либо наоборот, происшествия случились, столько-то больных, столько-то нездоровых, столько-то отсутствует… Затем командир доводил до офицеров планы: строевая подготовка, тактические занятия, а кто-то заступал в караул, а какая-то рота ехала на хозяйственные работы, а кто-то — смотреть кинофильм. Да, верно, бывало и такое!
Занятия шли интенсивно до обеда. Мы жутко завидовали морякам: говорили, что у них после обеда адмиральский час — после обеда час сна. В пехоте такого нет: пообедали — и сразу возобновляются занятия.
А после обеда страшный зной — поэтому занятия проводи лись в классах: политзанятия, чистка оружия, изучение тактики. Классы в палатках: пришли и тут же все уснули обессиленные, а сержанты будят — ругаются. Потом, когда становилось попрохладнее, вновь кросс или стрельбы. И после ужина опять занятия! В двадцать два ноль-ноль отбой.
Ложишься в постель и до утра просто как умер. А с утра снова «Подъем!»
Отбой-подъем
Койки в палатке стоят в два яруса. Сержанты скомандовали отбой — тридцать солдат должны забежать, в течение сорока пяти секунд раздеться, сложить одежду, забраться под одеяло и уснуть. Естественно, когда мы первый раз это сделали, отбой занял минут пять. После первой неудачи сержанты примерно два часа нас тренировали: подъем-отбой, подъем-отбой. По команде «подъем» быстренько вскакиваешь, одеваешься и через сорок пять секунд строй должен стоять готовый к выполнению поставленной задачи: схватить оружие и с криком «ура» бежать защищать Родину.
Бесконечная постоянная муштра, чтобы индивидуальность была стерта и ты стал винтиком, частью военной машины…
Присяга
Для подготовки к присяге в армии существует курс молодого бойца — подготовка солдата из гражданского человека. Итог первоначальной подготовки молодого бойца закрепляется юридически — солдат принимает присягу: я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, такой-то торжественно клянусь и обещаю выполнять все приказы командования, защищать Родину… и так далее…
Текст читают по бумажке, в руках боевое оружие, здесь же знамя части. В конце дают список, и ты его подписываешь. Докладываешь: «Присягу принял!»
В военный билет ставят штамп: 7 ноября 1983 года Лысак Виталий Иванович присягу Советскому Союзу принял. После этого любой приказ вышестоящего командира, начиная от сержанта, обязан выполнить. Правда, есть оговорка: в соответствии с советскими законами и воинским уставом. Как я позже понял, военная подготовка велась бестолково: учили окапываться, рыть траншею в полный рост, тактические занятия, мы бегали в атаку цепью…
А когда я прибыл в Афганистан — был ошарашен: то, чему нас учили, оказалось бессмысленным. Воевать обучали, как в Великую Отечественную войну: был сплошной фронт, перед тобой вражеские окопы, идешь в атаку на противника, бежишь за танком в атаку, прячешься и окапываешься…
Но Афганистан в основном горная страна, и на этой войне не было фронта вообще! Война антипартизанская! И там где я воевал, и окопаться негде — всюду горы и камни. Неужели те, кто нас учил, об этом не знали?
А ведь прошло уже три года войны! Зачем готовили по-старинке? Разве нельзя было прислать инструкторов по горной подготовке, научить строить совсем другие укрепления — СПСы, заграждения из камней, из булыжников.
Тактика передвижения в горах — один за другим в цепочку: шаг влево шаг вправо — и подорвался. И цепью никто неата ковал — всюду заминировано, подорвешься.
Но главная задача — сделать из нас послушных роботов была выполнена на сто процентов и когда мы прибыли в Аф ганистан, никаких глупых вопросов не задавали. К тому же мы сами, но по устному приказу, написали рапорта: «Просим нас послать для защиты завоеваний Апрельской революции в Афганистан».
Не знаю, зачем командиры это делали? Все равно мы бы туда поехали, куда нам деваться…
Банный день
Что еще интересного рассказать про период подготовки на полигоне? О бане! Прошла неделя, мы ведь очень грязные, потные — воды мало; лишь утром в арыке умылся, вечером к тому же арыку сходил умыться перед сном. Наступила суббота, и объявили– баню! Ура, баня!
Старшина выдал чистое нижнее белье — кальсоны и портянки. Кальсоны могли достаться не по размеру — либо очень большие, либо очень маленькие. Если слишком большие — не страшно, а вот если слишком маленькие, тогда это проблема. А еще могло так оказаться, что на кальсонах нет пуговиц. И как носить?..
Для ношения портянок необходимы определенные навыки. Главное, как правильно наматывать: надо аккуратно поставить ногу, завернуть словно куколку, как обучал старшина Васков в фильме «А зори здесь тихие». Вторым концом очень аккуратно забинтовываешь портянку на ногу, заворачиваешь, и главное, чтобы не было складок и рубцов — любая складка и рубец ногу натрут. И замечательно, если портянка соответствует стандарту, к примеру, пятьдесят на шестьдесят сантиметров. Портянки выдавались на неделю, стирать их негде — за день становятся грязные и вонючие. Лег спать — портянка наматывается на сапог, за ночь высыхает и становится более-менее приемлемой для дальнейшей носки. Но, естественно, в палатке, где тридцать пар портянок сушатся — очень специфический запах. Ух!!! Недаром говорят: казармой пахнет…
Итак, раз в неделю в субботу смена постельного и натель ного белья, портянок. И опять, сволочи интенданты, многое украли! И вместо нормальной портянки получаешь какой-то кусочек бинта. Как следствие — ноги натираются. А при той антисанитарии, если в ногу попала хоть малейшая инфекция, начинались нарывы… У всех ноги были изъедены язвами от ступни до щиколотки. В том азиатском климате язвы на руках и ногах вообще не заживали…
Итак, объявили: баню. Замечательно! Построились, взяли мыло, бегом-марш. Бойцу пять километров пробежать — раз плюнуть.
Прибегаем, видим берег нашего любимого арыка. Стоит палатка, возле нее машина: «передвижной помывочный комплекс». Эта машина засасывает из арыка воду, прогоняет через свои фильтрующие системы и подает в палатку уже горячей. Тут же в чистом поле взвод раздевается догола, тебе дают кусочек пространства, складываешь гимнастерку, штаны, пилотку, сапоги, фляжку и идешь мыться. Одного человека оставляют охранять одежду, иначе взвод придет, а из одежды уже ничего не останется.
Забегаем в палатку: льется вода. Мыться! А вода — кипяток! Кричим банщикам: вода горячая!
В ответ — хорошо! Кран перекрывают.
Мы кричим: вода холодная!
В ответ — хорошо! Прибавляют — опять кипяток! Мы поняли, что регулировать воду бесполезно: надо быстро намылиться, забежать, смыть мыло и выбежать. Одно название, что баня — подобие душа под открытым небом. Одеваемся, возвращаемся.
А дальше продолжается издевательство. Идем счастливые, а сержант возмущается: чего идем медленно? Ну-ка бегом марш! Прибегаем в лагерь потные, мокрые, и зачем в баню ходили?
Воровство
Буквально на второй день после прибытия на полигон нача лась эпидемия воровства. Ну, что можно своровать? Началось с пилоток.
Туалет — огромные ямы, открытые, под навесом, боец садится свои дела делать, пилотка на голове, ремень в руках… А кто-то снял, чтоб не мешали, и сложил аккуратненько. Приходит: ни ремня, ни пилотки.
А утром и вечером развод, и все обмундирование должно быть на месте. Но если у тебя чего-то нет, значит, не можешь встать в строй. Не встал в строй — происшествие.
Приходишь к сержанту и докладываешь: пропала пилотка. Тот отвечает: ничего не знаю, рожай, добывай, как хочешь! А как можно добыть в чистом поле, где нет никаких магазинов — только украсть, как украли у тебя. Пошла эпидемия хищений — начали воровать про запас.
Забыл отметить одну важную вещь: армия воспитывает коллективом, и наказывают не отдельного солдата — наказывают подразделение. Если один провинился, карается весь взвод: пропала пилотка у одного бойца, значит, виноват весь взвод, а если на занятиях по строевому шагу кто-то один пошел не в ногу, то же самое — отрабатывает все подразделение. Одним словом: нет пилотки — виноват взвод. Какое наказание? У нас это называлось «КАМАЗ». Почему «КАМАЗ»? Взвод строится с вещмешками — марш-бросок пять километров по пустыне. Прибежали — пять минут на отдых. А потом дается пять минут, чтобы наполнить мешки песком и взвод снова бежит пять километров уже с полными вещмешками. Прибегаем и песок высыпаем на территории вокруг палатки — весь городок был засыпан ровным слоем песочка…
Посылки
После того как бойцы узнали почтовый адрес — сразу списались с родителями — пришлите еды! Магазинов и автолавок нет, а есть хочется постоянно.
Недели через две начали приходить первые посылки, но солдат воспитывается коллективом и все у нас коллективное — общее. Если кому-то пришла посылка, он не может содержимое съесть один — все делится поровну, по кусочкам и раздается: пришли конфеты и печенье — каждому достается по конфетке, по печеньке.
Но нас ждало разочарование: оказывается, посылка проверяется сержантами — на предмет наличия в них вредных отравляющих веществ. Получаешь посылку на почте, приносишь во взвод, на досмотр, выкладываешь на стол. Сержант при тебе смотрит, чтобы не было спиртного, не было пропавших продуктов, не было запрещенных вещей.
Копченая колбаса! Сержант нюхает — и забирает себе. Протухла! Носки — нельзя, запрещено. Трусы — нельзя. Почти ничего нельзя. Можно конверты, ручки, марки, и еду, которая не пропала. Отдавали печенье, пряники, конфеты, сахар, варенье. Под видом «пропало — нельзя» самое ценное изымается, но сержанты все не могут забрать, потому что начнется бунт. А все что осталось, отдается во взвод и делится поровну.
Из первой посылки каждому досталось по конфетке, и мы были счастливы. Затем стало приходить много посылок — появился источник пополнения продовольствия.
Большинство ребят во взводе были с Украины, они быстро сообразили и написали родителям: ничего не шлите из продуктов, только сало.
И вот в очередной день открывает сержант посылку: о, сало! И половину забирает себе. Открывает вторую — сало. Третью — сало… Тьфу ты! Пять посылок сала!
Разделили на взвод, и получилось каждому по большому куску — граммов четыреста. Во взводе было четыре туркмена, спрашиваем: на вас делить? Отвечают дружно: «Канэщна делить! В путешествии и на войне — можно!» Вкуснейшее сало съели в один присест — до сих пор вспоминаю этот огромный кусок. Настолько мы были голодные, что буквально через двадцать минут от этих посылок уже ничего не осталось. Вот, что такое питание в армии…
Однофамилец
Стали часто приходить письма из дома, от друзей, от роди телей — получение весточек, самые долгожданные минуты. Письма выдавал старшина роты после вечернего развода. Этот наш старшина отслужил почти два года — дембель. И видно, ему совсем нечем было заняться, и единственное развлечение — поиздеваться над подчиненными, выдавая письма.
Старшина называл фамилию, ты должен был громко вы крикнуть «я!» в знак того, что присутствуешь, быстро выбежать из строя, получить долгожданное письмо, пока он не перешел к следующему. Во время этой процедуры старшина с тупым юмором, комментировал. Человек явно весь день просидел в каптерке, соскучился по общению, и единственное развлечение — выступление на разводе перед публикой. Если кто-то отвечал не резко, либо выбегал медленно — письмо откладывалось в сторонку: и ты переживаешь, то ли выдадут письмо, то ли нет.
И вот раздалась фамилия «Лысак». Я, естественно, бодро и громко крикнул «я»! И одновременно тоже кто-то крикнул «я»! Старшина обрадовался: «Здорово! У нас однофамильцы». Вообще своих однофамильцев я видел лишь в телефонных справочниках, да в каких-то объявлениях. Знаю, был депутат Государственной Думы — Лысак.
Старшина продолжает: «Лысак Виталий».
Крикнул «я!» Но и тот, второй, тоже крикнул «я!» Итак, мало того, что однофамильцы, так у нас и имена совпали, возраст, и судьбы совпали — оба готовились в Афганистан.
Старшина радуется: «Надо на вас посмотреть — выходите из строя».
Второй Лысак оказался из Запорожья.
Не помню, кому из нас тогда пришло письмо. Больше встретиться возможности не было, мы были из разных подразделе ний. Запомнили друг друга, но лишь раз позже пересеклись…
А насчет Запорожья… возможно, мы были очень дальними родственниками, ведь мои предки когда-то жили в тех краях. Познакомились с Лысаком-двойником, руки пожали и наши пути разошлись — навсегда. А на письма приходилось каждый раз вместе кричать «я». Старшина приспособился, смотрел по городам: «Лысак Запорожский! Лысак Ставропольский!»
Мне была интересна судьба однофамильца: позже просмотрел все списки погибших на войне, и, по крайней мере, там его не было. Дай бог, чтобы он был жив и здоров, чтобы вернулся и где-то жил в здравии до сей поры…
Прием пищи
Есть приучали быстро — до сих пор не могу отвыкнуть: сажусь за стол и жую быстро-быстро — дурная солдатская привычка. Получил порцию, одним движением забросил в рот первое блюдо, вторым движением забросил второе, выпил чай или компот, встал и выбежал…
Как обучали? Приходит взвод, дается команда: садись! Должны одновременно сесть. Если кто-то замешкался — отставить… Отрабатывается пока вовремя все не сядут. А пока садились-вставали, время истекло. Дается команда: закончить прием пищи… А мы еще не ели! Но это никого не волнует. Начинаем со столов хватать, что успеем. А что можно успеть? Хлеб. Суешь хлеб в карман, но в армии запрещено что-то носить в карманах вообще.
Вышли из столовой — тут же проверка содержимого карманов. Снимаешь шапку, держишь перед собой и выкладываешь все, что есть. А что там можно носить? Комсомольский билет, сигареты и все. Хлеб — это уже провинность. У кого находили хлеб, выводили перед строем и говорили: ну, молодец, кушай. Провинившийся удивлялся: такое простое наказание — скушать хлеб перед строем. Сержант говорит: нет, ребята, все поднимите правую ногу и стойте так, пока обжора кушает. О, какая ерунда, подумаешь, поднять ногу. Оказывается, уже через тридцать секунд стояния на одной ноге цепенеешь — ногу надо приподнять градусов на девяносто…
Но опускать нельзя! Стоит строй с поднятой ногой, начинает испытывать агрессию к провинившемуся, а тот жует хлеб по кусочку.
Ему кричат: жри быстрее. У одного бойца нашли три или четыре луковицы в кармане. И он этот лук перед строем съел!..
Первая трагедия
По плану занятий у нас были стрельбы в горах. Получили оружие, боеприпасы, выдвинулись к поезду, который шел в Кушку — полигон в горах. Устали. В поезде начали засыпать, а сержанты принялись у нас оружие воровать — приучали, чтобы с автоматом спали, из рук оружие не выпускали.
Прибыли на место, и опять марш-бросок до места стрельб — километров пять. Прибежали на место — перекличка и проверка оружия. Не хватает пустой коробки из-под патронов к пулемету. Забыли в поезде! А поезд доходит до Кушки, разворачивается и идет обратно. А ну, бегом на станцию за этой коробкой! Есте ственно, рота мчится обратно. Прибегаем на станцию и видим поезд, уходящий вдаль. Не успели!..
Сержанты злые: развернулись и погнали роту бегом на полигон! Прибегаем, уже стемнело, все роты уже на ночлег определились, а сержанты говорят: вы все сво@лочи, расхитители социалистической собственности! Вот овраг, там и спите. Глубокая осень — сыро и прохладно. Попробовали в овраге поспать — даже в шинелях холодно. Солнце взошло, мы сидим толпой, жмемся друг к другу, дрожим.
Занятия. Выдали каждому по шесть патронов — зарядили в магазины, отстрелялись, а потом бах… Один боец застрелился… Спрятал патрон, в сторонку отошел и застрелился. Не выдержал… Нас, конечно, гоняли, издевались, но у меня, по крайней мере, не было таких мыслей.
Было тяжело, но мне повезло, что я много занимался спортом до армии — бегал. Те, кто бегать не умел, — едва не умирали. Ежедневные кроссы по пять километров. Через пару километров кто-нибудь начинает «умирать» — больше не может бежать. Его начинают шпынять: «Недоделок, слабак!» Но всем становится легче, потому что взвод или рота бежит в темпе «умирающего» бойца. Темп падает с восьми километров в час, до темпа отстающего — три километра в час. Бросать никого нельзя! Подразделение убегает вперед, разворачивается, его берут под руки, толкают, тащат, но все равно темп не тот. А если «помирает» человека три, то уже не бег, а бег на месте. И весь негатив коллектива идет на до ходяг. Наверно, тот самоубийца попал в ситуацию, когда на него со всего взвода негатив пошел.
Помню, позже в Афганистане, часто были подобные случаи, когда обессилевший просил: убейте меня, пристрелите, я не могу идти, что хотите, со мной делайте! Действительно подъем в горы совершать тяжело, но до того момента, когда кто-то «зачах». Если рота идет в одном быстром темпе, особенно на подъеме — тяжко. А как кто-то начинает «умирать» — темп сбивается, и сразу всем легче. Но виновника все так костерят и ругают, что в такой ситуации можно и застрелиться…
Холода в Туркмении
Задули холодные ветра, и нам вернули шинели. В палатках стало холодно, внутри установили по две железные печки — «буржуйки». Для того чтобы обогреть палатку, надо добыть дрова. Лес привозили на дровяной склад КЭС — огромные бревна, толщиной метра полтора. Добыча дров — целая эпопея. Эти бревна надо распилить, чтобы нарубить дрова. Взводы получали пилы, и каждый день пять-шесть человек отправлялось на заготовку дров: напилить столько, чтобы хватило на всю ночь. Делаешь надпил в толстом стволе, откалываешь сколько можно топором, потом снова пилишь, снова откалываешь — вылета пилы не хватало на то, чтобы пропилить полностью.
Ночью, когда взвод ложился спать, двое дневальных-истопников подбрасывали дрова в печь. Но, как частенько бывало, под утро дневальные засыпали. Печка теплая, огонек журчит, убаюкивает — и как следствие огонь гаснет, и растопить ее вновь становится огромной проблемой. Палатка моментально остывала, становилось холодно…
Гауптвахта
Однажды мой взвод заступил в наряд по офицерской кухне: в наряд идешь поздно вечером, и ночь получается бессонная. Задача: начистить картофель, напилить дров для офицерской столовой, растопить чаны, в которых готовился чай. Как я уже говорил, с дровами — проблема, и как бы мы упорно ни работали, дров было мало. Поэтому огромные чаны с водой не желали закипеть, сколько мы ни подбрасывали дров!
Офицеры появились на завтрак — меня отправили подавать пищу. Я еще не отвык от гражданских привычек — попал в неприятную ситуацию. Пришли два лейтенанта и старший лейтенант, командир моей роты: они позавтракали и ждали чай, который никак не мог закипеть. Наконец чай согрелся, я принес, но подумал, что надо соблюсти очередность — подать чай первому офицеру, тому, кто раньше пришел. Подойдя к столу — поставил кружку перед лейтенантом. Командир роты возмутился и даже опрокинул стол, начал меня обзывать, кри чать и отдал приказ отправить меня на гауптвахту. Я вначале не понял: за что? Потом ротный объяснил: за нарушение субординации, я должен был подать чай старшему по званию, а потом уже лейтенанту.
Нормальная, настоящая гауптвахта — это помещение вроде тюрьмы. Но полевых условиях ее было трудно соорудить, поэтому гауптвахтой была обычная палатка. Забрали ремень — арестанту не положено. Я даже обрадовался отдыху после бессонной ночи и, уставший, прикорнул в углу. Но едва я заснул, явился командир взвода, заявил — наказание отменяется, хватит от дыхать — иди, работай…
Санчасть
Однажды я натер мозоли плохими портянками, и вскоре мозоли превратились в кровавые раны, в них попадала инфекция — ноги загнили. К медику ты мог попасть, только если почти помираешь, с какой-то сумасшедшей температурой. А потертости обычное дело — тысяча человек, и у всех ноги растерты. Естественно, помощи никакой.
Я попросил родителей прислать мне лейкопластырь и бинты. Кто-то мне подсказал: растереть таблетку стрептоцида, ранку присыпать, и она вроде бы должна зажить. Но в том гнилом климате ничего не заживало. Да и всюду грязь. Поэтому ранки месяцами гноились…
Закончилась борьба с гнойниками, в конце концов, санчастью — резко поднялась температура. А если у тебя температура, значит, ты больной — можно пойти в санчасть.
Снимаю обувь, врач отправляет в палату. А там все такие же. Ноги обработали: медсестра промыла, прочистила, забинтовала. И самое главное меня уложили в кровать:
«Солдат, отдыхай!»
И наступило счастье!
Дней пять я был на краю блаженства — делать ничего не надо, работать нельзя — ноги больные. А в санчасти для больных питание по повышенной категории: и творог, и маслица побольше. Курорт!
Оказывается, чтобы попасть в санчасть, некоторые занимались даже членовредительством. Попав один раз в санчасть, сачок понимал: вот он — ад, а вот — мирная жизнь… Рассказывали, что были убогие, которые пили мочу больных гепатитом — стопроцентное заболевание. Эпидемия гепатита ширилась.
Но санчасть мне дорого обошлась: я расстался со своими друзьями, они попали по распределению в конную часть, в обозный полк, который должен был доставлять провиант в труднодоступные горные места. Однако они все два года пробыли в Туркмении, но изначально часть готовилась как горно-кавалерийская.
В большей части Афганистана была горная местность, и кому-то из командования пришла замечательная мысль подвозить боеприпасы и все необходимое на ишаках и лошадях! Создали такую воинскую часть, и мои друзья Олег и Вячеслав туда попали. Но, что-то в штабах не доработали, не согласовали, и они два года в Союзе прослужили, так сказать, в конноспортивной части.
Лежу как курортник в пижаме и тапочках — друзья пришли прощаться.
Загрузились в грузовую машину, оттуда машут. Уехали. Я остаюсь один — дружеская ячейка разрушилась. А ведь мы друг друга в драках поддерживали — все время происходили какие-то конфликты: рота на роту, взвод на взвод, русские с узбеками, узбеки с туркменами, русские с украинцами…
Хозяйственные работы
Иногда подразделению выпадало счастье — попасть нахоз работы. Начинался развод, всех распределяли на учебу, на стрельбы, на занятия и одно из подразделений, как в фильме про Шурика:
— Кто желает поработать…
Всем строем дружно: «Я!»
Однажды взвод попал на работы к туркменам, в колхоз — то было счастье! День отработали, а в качестве бонуса — обед. Колхозники нас всех сытно накормили.
Работа несложная: мы попали на уборку хлопка, после хлопкового комбайна. Прежде я даже не видел, как он растет. Хлопок — очень жесткий кустарник, и на нем висят шарики с ватой. Комбайн большую часть собирает, но много остается. Задача бойцов — пройти по этому полю, по делянкам. Тебе дают мешок, идешь и оставшийся хлопок собираешь. Норма какая-то сумасшедшая: надо собрать то ли килограмм, то ли два. Это только кажется, что килограмм или два — это мало, а на самом деле надо собрать пять или шесть таких фартуков.
Идешь, собираешь, собираешь… Солнышко не припекает — осень, не холодно и не жарко — бабье лето. Красота! Обед: лепешки, к ним наваристая шурпа, плов, потом что-то на сладкое. До отвала накормили. Куда сытому работать? Поспите!
Отдых, затем продолжение работы до ужина и возвращение в свое подразделение — получался еще и свободный вечер. Мы были сытые, счастливые, довольные, повидавшие какие-то местные достопримечательности — сказка!
В следующий раз опять выпадает взводу работа — мы радуемся! Но удача не бывает два раза подряд, и вместо уборки хлопка послали на разгрузку состава со щебнем. Нами распоряжаются уже не гостеприимные туркмены, а работники железнодорожной станции, которым нет никакого резона кормить бойцов. Рабочие показали состав со щебнем, уходящий вдаль, и сказали: разгружайте!
Разгрузка шла день, вечер, ночь. Потому, что задача — разгрузить полностью. Видимо, щебень во время перевозки прихватило морозом, и его пришлось долбить ломами. Покормили баландой из полевого лагеря и снова долбить. Ночью, правда, разожгли костры, погрелись, местный мальчишка, принес лепешки очень вкусные; испеченные в специальной печке — в тандыре.
Что меня удивило: нами командовал суровый офицер-туркмен, после Афгана, с орденом Красной Звезды на груди. Он на мальчика прикрикнул: «А что ты чай не принес!?» И тот, молча, ни слова не говоря, побежал за чаем…
Военный городок Иолотань
Закончилось обучение, мы сдали выпускные экзамены по военным предметам: дневные стрельбы, вечерние, метание боевых гранат, потом стрельба на ходу, с бронетранспортера, стрельба в атакующей цепи.
После экзаменов нас перевезли в стационарный военный городок, отвели наконец-то в хорошую настоящую баню и помыли по-настоящему: с горячей водой, как положено, с мылом, но это случилось уже перед самой отправкой в Афганистан.
После бани забрали старую одежду и выдали все абсолютно новое, видимо, потому что мы ехали за границу. Советский солдат должен ехать в Афганистан не в каком-нибудь рванье — подрыв престижа Родины. Дома, то можно служить в чем угодно, а за границей…
Выдали новенькие гимнастерки, ремни, шинели, шапки, вещмешки. Получили хороший сухой паек на трое суток: тушенка, сгущенка, сахар и сухари.
Документы получены, с этой воинской частью нас уже ничего не связывало, и началась охота на подлых сержантов: ловили, и вымещали на них все, что скопилось за эти три месяца, — так называемый «суд» над сержантами, которые три месяца измывались. Если сержанты вели себя достойно и адекватно, действовали по уставу — их уважали. Но были такие «наполеончики», их было почему-то большинство, которые, получив власть, даже минимальную… испытывали садистское наслаждение. На «суде» не убивали, не калечили. Обычно лишь заставляли приседать, отжиматься, бегать, ползать. Этим пойманным сержантам бумерангом возвращалось трехмесячное издевательство. Но зная про «суд», чаще садисты успевали в этот день исчезнуть: в каптерке, в караулке, у друзей…
Отправка в Афганистан
В Ашхабад привезли поздней ночью и доставили в какую-то воинскую часть, завели в огромный актовый зал. Приходит офицер, велит: «Спать до утра!»
Расстелили шинели, поспали, а с утра начинают подвозить солдат из других учебных центров. В зале теснота! Но периодически приходят офицеры со списками, зачитывают фамилии и увозят. Спустя две ночи я попал в какой-то список, загрузили в машины, привезли на аэродром.
Огороженная территория, и стоят палатки. Стемнело, ко мандиров нет, но периметр охраняется — как зэков загнали за колючку: вышки, часовые, а мы внутри, чтобы не сбежали.
Пришел какой-то прапорщик, сказал, что до утра отправок не будет — отдыхайте, но если у кого-то остались деньги, то он может съездить и купить еды. В Афганистане советские рубли не принимают — они там пропадут…
Мы переглянулись — начали скидываться. В результате прапорщик собрал много денег: у кого был рубль, у кого два, у кого пять. Попросили купить конфет, печенья, пряников. Прапорщик примерно через час возвращается, быстро ставит два ящика на пол и сразу исчезает.
Мы сразу поняли — надурил! Денег он собрал много, примерно четыреста рублей, а купил лишь коробку дешевых конфет и самого дешевого печенья… Килограммов по десять ценой по рублю — потратил от силы двадцать рублей…
Поделили — досталось по две конфеты, по три печенюшки, и то радость — просто хотелось разнообразить рацион. Не голодали — сухой паек еще не доели…
Стемнело, разошлись по палаткам. Ну, думаем, внутри должно быть как в учебном центре: печки, кровати, постель. Заходим — не тут-то было, вообще нет ничего — только пустые палатки, чтобы от дождя укрыться…
Валяются лишь какие-то пустые поддоны, видно, до нас кто-то их нашел и притащил сюда, чтобы не спать на голом полу. Легли, укрывшись шинелями — холодно, уже декабрь. Сильного мороза нет, но зябко!
Принялись бродить по периметру, чтоб согреться, потом собрали колючку, сухую траву, подожгли — развели костры, заодно сожгли и те поддоны. Так всю ночь грелись у костров. Тяжелая ночка выдалась.
А еще мысли в голову лезли: к этому времени мы уже наслушались всяких страшных историй про Афганистан. Даже сейчас меня поражает столь скотское отношение: бросить мерзнуть людей за колючей проволокой без элементарных удобств, посадить под охрану, как каких-то каторжан…
Рассвело, появился какой-то офицер — мы дрожим от хо лода. Этот старший команды скомандовал и повел по полю к взлетной полосе. Вышли к гражданскому самолету ТУ‑154. Загрузились, люки закрыли — полетели. Стюардессы — молодые девушки — глазеем. В полете не кормили и не поили, мы доели сухой паек. Помню, вскоре все уснули, ведь ночь была бессонная, и мы крепко промерзли. И вроде, только глаза за крыл, а уже посадка.
Аэропорт
После трех месяцев в Туркмении у меня было представление, что Афганистан — это пустыня, всюду пески, там очень жарко, служить предстоит в равнинной местности и что всюду будут скакать на лошадях басмачи с маузерами и саблями…
Приземлились, смотрю в иллюминатор самолета и ничего не могу понять: вокруг высокие горы!
Кабул находится в долине, в своеобразной чаше на высоте более двух тысяч метров. Поэтому зимой на вершинах ле жит снег, и в городе порой морозы почти как в Центральной России.
Открывают двери самолета, сходим по трапу — вокруг грохот, канонада, все взрывается, бабахает, над нами летают самолеты и вертолеты — стреляют! Куда мы попали?! Словно продолжа ется Великая Отечественная война! Штурм Кабула идет?
Спускаемся на взлетную полосу: морозный свежий воздух, всюду лежит яркий белый снег — глазам больно. А над головой голубое бесконечное небо! И грохот от канонады и стрельбы! Такое первое впечатление осталось от Кабула…
Встреча с дембелями
Выходим, а вблизи самолета стоит команда отслуживших бойцов — дембеля. Красивые, мужественные, в парадной одежде, блестят аксельбантами, разные украшения — не солдаты, а произведение искусства. Шапки на голове домиком, каждый погон проглажен по много раз через марлю, из нержавеющей стали вырезаны буквы «Советская Армия», бляхи на ремнях начищены и согнуты, каблуки сапог точеные, словно модельные, вырезаны под наклоном, подошва наращена. А солдатские шинели специальной щеткой начесаны — словно шубы. Вернется такой солдат домой, и все парни в деревне на него смотрят, оценивают, насколько он был в армии крут. Я думал, дембеля нам какое-нибудь доброе слово скажут, типа: ребята держитесь, счастливо дослужить. Держи карман шире! Они как завопят: «Эй, духи, вешайтесь!» Мы, что ли, духи? Вроде духи — это наши враги душманы. Почему нам вешаться и зачем? Через несколько дней я понял, что в их словах была истина, и легче было сразу повеситься там, у трапа, чем попасть в тот ад, в котором мы, молодые солдаты, вскоре оказались.
Наш самолет даже двигатели не глушил, загрузился отслужившими, и тут же ушел на взлет.
А мы попали опять на какую-то территорию, огороженную колючей проволокой, и с часовыми. Прислушиваемся к канонаде — страшновато и жутковато. Оказывается — проводилась армейская операция по замене личного состава: на гражданских самолетах привозили молодых солдат и увозили отслуживших. Гражданские самолеты уязвимы, их легко сбить переносными зенитно-ракетными комплексами: любой удачный пуск ракеты с гор — двести человек погибнет. Было несколько случаев, когда сбивали гражданские самолеты…
Поэтому, как только вставало солнце, артиллерия начинала артподготовку, на упреждение — вдруг душманы вышли в горы на огневые позиции — сметали огнем. Одновременно взлетали штурмовики и бомбили все те же горы, и постоянно барражировали боевые вертолеты — на упреждение, по всем опасным местам наносили удары!
К счастью для нас в тот день все обошлось…
Виталий Лысак. Редактировал BV.
======================================================
Желающие приобрести роман обращаться n-s.prokudin@yandex.ru =====================================================
Друзья! Если публикация понравилась, поставьте лайк, напишите комментарий, отправьте другу ссылку. Спасибо за внимание. Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно! ======================================================