— Это всё для тебя, Танюша, для тебя и для нашего Алёшки.
Он говорил это так часто, что фраза въелась в подкорку, стала фоновым шумом их счастливой, правильно выстроенной жизни. Говорил, когда они, наконец, вылезли из съёмной однушки с запахом сырости и чужих несчастий. Говорил, когда вносил первый взнос за их семейный «универсал», пахнущий пластиком и успехом. Говори-и-ил… А Татьяна верила. Ну а как не верить? Она любила его. Любила так, как умеют только очень правильные, очень домашние женщины — без остатка, без оглядки, растворяясь в нём, как кубик сахара в горячем чае. Ей, выросшей в коммуналке с вечно скандалящими соседями, эта модель семьи казалась единственно верной: он — скала, добытчик, решающий все проблемы; она — вода, тихая гавань, создающая уют.
Она помнила их начало до мельчайших деталей. Нищета — слово грубое, но честное. Зарплата до зарплаты, штопаные колготки, которые приходилось прятать под брюками, куриные спинки на суп. Дима тогда только устроился в полицию, получал копейки, злился на весь мир, но по ночам, в их продавленной кровати, обнимал её и шептал: «Прорвёмся, Танюш. У нас всё будет. Свой дом, большой, с садом». А она, вдыхая его запах, верила и уже видела этот сад, чувствовала аромат роз, которые обязательно посадит под окном спальни. Она работала в две смены в какой-то конторке, перебирала бумажки, а все заработанные деньги до копейки приносила в общую копилку. Он — голова, он решает все внешние вопросы: документы, сделки, банки. Она — шея, хранительница очага, надёжный тыл. И её это абсолютно устраивало.
Когда Дима ехал оформлять их первую машину, она качала на руках новорождённого Алёшку, который беспрерывно плакал из-за колик.
— Тань, ну зачем ты потащишься со мной? С малышом по этим очередям? Я всё сам, ты отдыхай, — сказал он тогда, целуя её в уставший лоб.
И она с такой благодарностью согласилась. Отдыхай, родная. Как сладко это звучало в гуле бытовых проблем.
Потом был дом. Их мечта. Два этажа, небольшой, заросший бурьяном участок. Дима несколько недель мотался по инстанциям, возвращался вымотанный, но с горящими глазами. Татьяна в это время выбирала обои, шторы, придумывала, где будет стоять Алёшкина кроватка. Она вложила в этот дом не только свою долю денег, заработанных на ненавистной работе, куда выскочила из декрета раньше срока. Она вложила душу. Сама отдирала старые обои, красила стены, отмывала окна. Каждый гвоздик, каждая подушечка на диване были выбраны с её любовью. Это было её место силы, её гнездо, которое она свила пёрышко за пёрышком.
Апогеем их счастья стала вторая машина. Вишнёвая, маленькая, юркая. Её машина.
— Чтобы ты Алёшку в секцию возила, по магазинам ездила. Чтобы не зависела от меня, — Дима вручил ей ключи с брелоком в виде сердечка.
Татьяна расплакалась от счастья прямо там, во дворе их дома. Вот оно! Всё получилось. Они смогли. Они — настоящая команда. Она даже не успела на ней толком поездить, всё откладывала, хотела сперва номера красивые получить. Просто подходила к ней, гладила блестящий капот, садилась в салон, вдыхала этот ни с чем не сравнимый запах нового автомобиля и улыбалась.
Эта эйфория и подтолкнула её к генеральной уборке. Хотелось, чтобы и в документах был такой же идеальный порядок, как в её жизни. Она купила красивые папки, файлики, решила всё разобрать, чтобы, не дай бог, ничего не потерялось. На антресолях пылилась старая коробка из-под обуви, куда Дима скидывал все важные бумаги со словами: «Потом разберёмся».
Вот свидетельство о браке. Вот Алёшкино свидетельство о рождении. Всё на месте. А вот толстая папка «Дом». Татьяна с нежностью провела по ней рукой. Открыла договор купли-продажи, чтобы ещё раз полюбоваться адресом. Пробежала глазами по строчкам и… споткнулась. «Собственник: Игнатова Тамара Павловна». Мозг отказался понимать написанное. Тамара Павловна — это её свекровь. Хорошая женщина, в общем-то, но… при чём тут она?
Татьяна встряхнула головой. Наверное, какой-то черновик. Или ошибка. Она вытащила другой документ — свидетельство о государственной регистрации права. Чёрным по белому, с гербовой печатью: собственник — Игнатова Тамара Павловна. У Татьяны похолодели руки. Она начала лихорадочно, сбивчиво перебирать бумаги. Техпаспорт на их семейный «универсал». Владелец — Игнатова Тамара Павловна. Сердце заколотилось где-то в горле, мешая дышать. Вот оно, последнее. Свидетельство о регистрации на её вишнёвую малышку, на её мечту. И снова эта фамилия. Игнатова. Тамара. Павловна.
Коробка выпала из её ослабевших рук. Бумаги разлетелись по полу белыми мёртвыми листьями. Её машина. Её дом. Их жизнь. Всё оказалось не её. Всё было ложью, красивой декорацией, в которой она счастливо играла свою роль, не зная, что у неё нет даже прав на реквизит. Наивная мечтательница. Дура. Какая же она была дура.
Она не плакала. Слёзы замёрзли где-то внутри, превратившись в острые льдинки. Она просто сидела на полу среди этих бумаг и ждала. Час, два, три. Когда скрежет ключа в замочной скважине нарушил тишину, она даже не вздрогнула.
Дима вошёл весёлый, принёс её любимые пирожные.
— Танюша, ты чего на полу? — он осёкся, увидев разбросанные документы. Его лицо моментально изменилось. Весёлость сползла, как дешёвая маска.
— Что это, Дима? — её голос был чужим, глухим и до странности спокойным.
Он попытался улыбнуться, замять неловкость.
— А, ты про это… Тань, ну ты что, это просто формальность. Понимаешь, я же в органах работаю. Нам могут дать служебную жилплощадь, если у нас своего ничего нет. Это же для нас, для семьи! Мы бы получили квартиру от государства, понимаешь?
— Это ложь, — тихо, но отчётливо сказала она.
— Танюша, не начинай. Ты в этих делах ничего не смыслишь, это мужские дела. Я решаю, как лучше для нашей семьи, — он говорил снисходительно, как с неразумным ребёнком.
— Я всё смыслю, Дима. Я не вижу здесь своего имени. Нигде. Хотя деньги здесь и мои. Мой труд. Мои бессонные ночи.
Его лицо начало твердеть. Снисходительность улетучилась, сменившись раздражением.
— Я сказал, так было нужно! Я — глава семьи, и я решаю, что и на кого записывать! Я зарабатываю, я кручусь, чтобы у вас всё было! А ты… Ты живёшь в МОЁМ доме, ездишь на МОЕЙ машине и ещё чем-то недовольна?
Слово «моём» ударило её, как пощёчина. Оно отрезвило окончательно. Хозяин положения. Он действительно так считал. Он смотрел на неё сверху вниз, уверенный, что ей некуда деться. Что она, как комнатная собачка, поскулит и успокоится.
Но она не заскулила. Она молча поднялась с пола. Обошла его, как пустое место, и пошла в спальню. Он, недоумевая, пошёл за ней. Татьяна открыла шкаф и достала с верхней полки дорожную сумку. И начала спокойно, методично складывать в неё свои вещи. Потом подошла к детскому комоду и стала доставать Алёшкины ползунки и кофточки.
— Ты что делаешь? — в его голосе прорезалась первая нотка неуверенности. — С ума сошла? Истерику решила закатить?
Она не ответила, продолжая складывать вещи.
— Куда ты пойдёшь?! Таня! Тебе идти некуда!
Вот тут она остановилась и посмотрела на него. В её глазах не было ни слёз, ни обиды. Только холодный, выжигающий пепел.
— Не в ТВОЙ дом, Дима, — произнесла она. — Я уйду. С сыном.
И в этот момент он сломался. Он увидел не жену-истеричку, а абсолютно чужую, решительную женщину. Увидел сумку, в которой лежал маленький Алёшкин свитер. И до него дошло. Он проиграл. Он мог быть владельцем стен, машин, счетов в банке. Но жизнь из этого дома, смысл всего, что он строил, сейчас могла уйти. Навсегда. Его идеальная картинка рушилась на глазах.
— Таня! Подожди! Не надо! — он бросился к ней, попытался выхватить сумку. — Прошу тебя! Я всё сделаю! Всё, что скажешь! Всё перепишу! Только не уходи! Не забирай Алёшку!
Она смотрела, как он, большой и сильный, стоит перед ней на коленях, цепляясь за её руки. Но жалости не было.
— Месяц, Дима, — её голос не дрогнул. — У тебя есть месяц, чтобы всё наше имущество было оформлено в совместную долевую собственность. Пятьдесят на пятьдесят. Каждая машина, каждый квадратный метр этого дома. Если через месяц документы не будут лежать у меня на столе, мы с сыном уйдём. И ты знаешь, я это сделаю.
Следующие недели превратились в странный, молчаливый марафон по нотариусам и МФЦ. Татьяна ездила с ним везде. Она больше не доверяла ему даже покупку хлеба. Она лично читала каждую бумажку, каждую строчку, написанную мелким шрифтом, задавала вопросы регистратору, сверяла номера. Дима был тих и послушен. Он смотрел на неё с удивлением и… кажется, с толикой уважения, которого она раньше никогда не видела. Он смотрел на незнакомого человека.
И вот, спустя три недели, они сидели на той же кухне. Перед Татьяной лежала папка. Новая. С новыми документами, где в графе «собственники» стояли две фамилии. Его и её. Дима попытался взять её за руку.
— Ну вот и всё, Тань. Всё же хорошо теперь?
Она медленно убрала свою руку.
— Да, Дима. Теперь всё правильно.
Она сохранила семью. Ради сына. Ради тех лет, что они прошли вместе. Но она знала, что что-то важное, что-то тёплое и хрупкое умерло безвозвратно. Доверие не склеить, как разбитую чашку. Теперь их отношения держались не на нём. Они держались на стопке гербовых бумаг и нотариально заверенных подписях. Любовь оказалась слишком эфемерной вещью. А вот доля в собственности, заверенная синей печатью, — вещью на удивление прочной. И ключи от этой крепости теперь были и в её кармане.