Деревня Заречье, будто старый графский перстень, затерянный меж холмов, хранила память о веках. С 1760 года стояла она на крутояре, глядя в небо островерхими крышами. Пятьдесят дворов, триста душ — и все как на ладони: река Свияга, узкая да бойкая, делила село надвое. На левом берегу, подальше от графской усадьбы, сохранившей свое белоснежное величие, селились приказчики да вольные крестьяне — избы крепкие, под железом, яблоневые сады до самой околицы. А на правом, в низине, где весной вода подолгу стояла, ютились потомки крепостных. Там и изба Лаврентьевых чернела у ручья, будто коряга, выброшенная половодьем.
Серафим Лаврентьев, хозяин дома, слыл в округе дивом: трактора КД-35, что другие на слом гнали, он с полпинка заводил. «У него в жилах солярка вместо крови», — перешёптывались мужики у конторы. Руки, знавшие каждую шестерёнку на ощупь, не спасали от зелёного змия. После очередной попойки председатель колхоза, Степан Игнатьевич, лишь махнул рукой: «Спится кобыле в дыму — пущай горит». Но сев озимых не ждал — до него неделя, а техника едва дышала, хрипя ржавыми легкими.
На рассвете, когда туман еще цеплялся за подолы огородов, председатель шагал к Лаврентьеву. Дом Серафима почти врос в землю: сгнившие срубы, забитые тряпьем окна, крыша, просевшая под грузом мха. «Ремонтник… — усмехнулся про себя Степан Игнатьевич, стуча в заскорузлую раму. — Свою избу как свинарник содержит, а моторы ладит — загляденье».
Из сеней высунулась Дарья, жена Серафимова, худая, как жердь. За ней маячили дочери — Глашка, шестнадцати лет, да Анька, четырнадцати. Обе босые, в засаленных фартуках.
— Спит ещё… — буркнула баба, даже не спросив, зачем пришёл.
Председатель вздохнул, вспомнив, как впервые увидев Дарью, он невольно залюбовался. Невысокая, ладная, с чёрными, как крыло ворона, волосами, собранными в тугой пучок, и карими глазами, что огнём горели. Смешливая была — как засмеётся, так весь дом ходуном ходит. Но характер —хуже некуда: стервозная да жадная, как лиса. Помнил, как три года назад уговаривал её девчонок в школу отдать: «Читать-писать — не лишнее!». Дарья тогда лишь фыркнула: «Моя мамка грамоты не знала — девятерых вырастила».
А дочки её… Анька — вся в мать. Коса до пояса, щёки румяные, как яблоки антоновские. «Знатная девка будет», — поговаривали бабы на завалинке. А Глашка — в отца пошла: угловатая, нескладная, словно жердь. Но Дарья знала: главное —жениха побогаче найти. И пусть все знают — она своего не упустит.
Серафим явился на порог, запах перегара разит за сажень.
— Здорово, — буркнул, щурясь на свет, и вдруг, очнувшись, рявкнул через плечо: — Глашк! Самовар гони, гостя уважим!
Но едва услышал про СК-3 с убитым мотором — будто подменили.
— Щас, пару гаек подтяну… — забормотал, на ходу засучивая рукава.
Председатель, глядя, как мужик засобирался к железным потрохам трактора, вдруг поймал себя на мысли: «Вот она, Русь… И пьяница, и гений. И дом — в хлам, и двигатель — как часы. И дочки его… — он взглянул на Аньку, копошащуюся в грязи у забора, — вырастут такими же Дарьями, выйдут за таких же Серафимов.Круг замкнулся».
К полудню СК-3 тарахтел, будто новенький. Иван, вытирая руки о промасленную робу, хрипло бросил:
— Запчасти… рессоры на КД-35 треснули. Да гайки М12 штук пять…
— Ладно, — кивнул председатель. — Только к севу…
Степан Игнатьевич пошел в контору. Шёл обратно через реку, глядя, как на левом берегу комбайны уже грузили зерно, а на правом бабы, согнутые в три погибели, копали картошку.
«И не разорвать этот круг, — думал он. — Ни царям, ни комиссарам. Река всё так же делит. Только вместо барской усадьбы — контора колхозная…»
А в избе Лаврентьевых Глашка, швырнув в печь охапку хвороста, спросила у матери:
— Чего председатель-то приходил?
— Не бабьего ума дело! — отрезала Дарья, выковыривая ножом гниль из картофелин. — Квашню меси, аль рёбра выпрямлять помочь?
И девчонка, привычно вздохнув, полезла за мукой.
Дарья, перебирая в руках картошку с гнильцой, кряхтела да вздыхала. «Глашке уж шестнадцать минуло — пора… — мозговала она, выковыривая ножом глазки клубней. — Как мать-то моя говаривала: девка на выданье — лишний рот. Вон у Федосьиных трёх дочек за год замуж повыдовали — теперича и корову им зять привёл, и муки мешок…»
Она глянула на Аньку, что у печи золу скребла: «Эту раньше ярового не сбыть… Хоть бы до Кузьмы-Демьяна…»
Вспомнила, как сама в шестнадцать за Серафима шла — отец два ведра самогона сродникам жениховым отдал. «И то ладно — не бил по пьяни сначала… А как родила — стал…»
Мысли её путались, как нитки в неубранной избе:
— Глашке-то жених пущай из зажиточных… С левобережных. Там хоть хата не развалюха, картохи на зиму хватит… — Она вдруг зло сплюнула. — А то как моя мамка: «Харитона бери, у них кобыла есть!» А кобыла-то хромая…
Руки сами месили тесто, а в голове вертелось:
— Как выдашь — и харч на одного меньше. Да зять на покос помочь придёт, на ремонт… Ишь у Степанихи зятья каждый месяц дров привозят. А мои… — Она глянула на забитое тряпьем окно, за которым Серафим с утра уже бухал. — Мои-то добра не наживут…
Вдруг вскочила, будто ужаленная:
«А ну как сбрюхатеет, как я тогда…» — пальцы сами сложились в крестное знамение. — «Офимке наговор закажу, от мужиков…»
Анька, уронив совок, захныкала. Дарья рявкнула:
— Сопли распустила? Вот выдадим за Пахома-дурня — он те враз ум вправит!
Мысль о вдовьем сыне с коровой вдруг согрела: «Пущай там хлев метёт… Всё ж лучше, чем тут обуза…»
Она вышла во двор, глядя, как Глашка воду тащит. Спина у девки уже горбатая, как у старухи.
— Эй, лоботряска! — крикнула Дарья. — Завтра к Офимье пойдёшь, травы ей насушить. Скажешь, чтоб наговор дала… на женихов.
Девчонка потупилась, но мать уже не слушала. В голове стучало:
— Свадьбу справить до Покрова. Гостей — чтоб не больше трёх семей. А то Серафим всю выпивку споит…
Ветер донёс крики с левого берега — там, где трактора гудели. Дарья плюнула в сторону реки:
— Ишь, грамотеи… Бабы ихние в город сбегают, а мои хоть работящие…
Вечером, залезая на печь, она толкнула локтем Ивана:
— Слышь, за Глашку Фрол из Медведевки сватался. У них овцы три…
— Ага… — буркнул тот, не просыпаясь.
Дарья долго ворочалась, прикидывая:
— Овцы — шерсть. Тулупы шить можно… Али нет, лучше Семёна из Кузьмино — у них мельница…
Подпишитесь на мой канал, чтобы не пропустить следующие истории! Ваша подписка – лучшая благодарность и мотивация для меня. Что бы сделать это легко - жми на комментарии 💬 и жми подписаться (можно дополнительно нажать на кулачок 👍🏻, мне будет приятно ❤️)