Дарья Десса. Роман-эпопея "Хочу его забыть"
Часть 9. Глава 33
Странная гибель начальника финансовой части прифронтового госпиталя среди его сотрудников вызвала противоречивые чувства. Одни остались безразличны к происшествию, поскольку Кнуров был здесь человеком, по сути, новым, и ничем особенно отметиться не успел. Возился с бумагами и что-то делал в компьютере, знакомств старался не заводить, тем более дружбы. Видели его несколько раз разговаривающим с доктором Прокопчуком, но никаких выводов сделать не смогли: мало ли, какие у них могли быть поводы для разговоров?
Другие просто расстроились из-за того, что погиб человек. Ну, а третьи просто злились, считая, что враг подобрался к ним слишком, даже запредельно близко: проник на территорию госпиталя и устроил диверсию. Личность самого Кнурова их интересовала мало, но сам по себе факт очень настораживал. Сегодня ему под стол взрывчатку подложили, кто следующий?
Больше всех испугался начальник госпиталя полковник Романцов. Он вообще почему-то решил, что взрывное устройство предназначалось для него. Просто враг то ли ошибся, то ли не донёс или даже решил, что к самому главному подобраться слишком сложно, – в приёмной постоянно находится помощник, вот и решил подсунуть бомбу тому, до кого руки дотянулись. Им и оказался начфин Кнуров.
После этого полковника сразу вызвали в штаб группировки, где устроили форменное промывание мозгов. Отчитали за отвратительную организацию охраны воинской части, командовать которой он поставлен, угрожали разжаловать до лейтенанта и отправить на передовую и дать в подчинение штурмовой взвод, да еще обещали отправить захватывать какое-нибудь вражеское укрепление, которое уже второй год одолеть не могут. Олег Иванович страшно потел, краснел и бледнел, кивал и клятвенно обещал всё исправить, усилить и углубить, навести порядок и тому подобное.
Он так и не понял, поверили ему, а может просто надоел, потому и отпустили. Но, вернувшись, вызвал к себе начальника взвода охраны и, как это полагается у обжёгшегося на молоке, следующие двадцать минул дул на воду, а иначе говоря – обещал всё то же самое, что предрекали ему в штабе, стоящему напротив на вытяжку молодому старшему лейтенанту, который слушал и не понимал: ему-то что теперь делать? Обыскивать с металлоискателем каждого, кто входит и въезжает на территорию госпиталя? Романцов на этот счёт никаких инструкций не давал. И потому, что сам в вопросах организации охраны объектов ничего не понимал, да и вообще. Ему страшно хотелось напиться в хлам, но ведь закодированный, нельзя. Потому просто выпустил пар и старлея прогнал, напоследок приказав выделить ему двух бойцов для охраны.
Офицер поначалу было хотел отказать, поскольку это же форменная чушь: охранять кого-то одного внутри воинской части, к тому же расположенной за забором. Но спорить не стал, решив сделать, как поступают все, кому начальство даёт какой-то невероятно бессмысленный приказ: поначалу изобразить бурную деятельность, а после спустить всё на тормозах. Романцов получил двух автоматчиков, занявших пост около его кабинета, и даже целых трое суток там находился пост охраны. Бойцы сменяли друг друга каждые два часа, потом стали появляться реже, и Олег Иванович однажды даже не заметил, как всё вернулось на круги своя.
Во всём госпитале были только два человека, которые, – каждый по-своему, – переживали гибель капитана Кнурова. Больше всех, разумеется, страдал анестезиолог доктор Пал Палыч Романенко, считавший себя истинным виновником трагической случайности. Но был еще один, кто тоже мучился, только несколько иначе: майор Прокопчук. Его муки вызвали обстоятельства финансового плана: некоторое время назад он уже договорился с одним воином, который согласился вытянуть из государства бабла больше, чем полагалось при его ранении. Для этого Ренат Евграфович подделал медицинскую карту, внеся в нее нужные изменения. Согласно им выходило, что некий штурмовик получил не касательное осколочное ранение, а проникающее, которое травмировало его печень, из-за чего его здоровью был нанесен очень серьёзный вред.
Прокопчук даже договорился о получении задатка, но вот беда: Кнурова взорвали. Поначалу, как и полковник Романцов, майор испугался, решив, что это кто-то из пациентов отомстил начфину. Когда же паническая атака прошла, понял: Прохор Петрович никогда с ранеными и дел-то не имел. Вернее, собирался, но он, Прокопчук, должен был стать посредником, прямые контакты не предполагались. Это немного успокоило. «Значит, это его какие-то дела, меня не касаются», – решил майор.
Потом алчность вернула его к рассуждению, стоит ли продолжать начатое. Тот боец через два дня должен был принести ему 150 тысяч рублей. Прокопчук сам, с подачи Кнурова, обозначил такую сумму. Одного лишь не представлял: где раненый столько возьмёт? Банкоматов на территории госпиталя отродясь не бывало, да и как они станут работать при полном отсутствии интернета? Плюс нужен постоянный доступ банковских инкассаторов… нет, невозможно. Также раненый не мог поехать в райцентр и вернуться с такой крупной суммой. Оставалось только ждать, как вопрос решится.
Сразу после происшествия в госпиталь пожаловала целая следственная бригада. Опечатали кабинет Кнурова и его жилую комнату, стали проверять всю финансовую отчётность воинской части, чем изрядно добавили полковнику Романцову седых волос. Не сказать, чтобы Олег Иванович здесь вёл себя так же, как в тульской поликлинике, где был сам себе царь, бог и воинский начальник, потому позволял иногда некоторые экономические вольности. Иначе откуда бы на его приусадебном участке появилась новенькая банька с финской сауной? А при ней – небольшой бассейн с системой фильтрации воды. И это всё не считая многих других вещей, среди которых был дорогущий телефон для жены, золотые серьги с топазами для тёщи и прочее.
Но здесь, в армии, Романцов откровенно боялся приворовывать. Не знал, как устроена военная экономика, да не особо пытался в нее вникать, отдав на откуп начальнику финансовой части. Можно было бы, конечно, придумать разные варианты, но Олега Ивановича больше заботило состояние своего здоровья, едва окончательно не подорванное недавним алкогольным срывом. Однако же проверка следователей всё равно заставила волноваться. «Кто его знает, что там натворил этот Кнуров? Может, его за деньги и убрали?» – думал Романцов.
С ним тоже побеседовали, позадавали разные вопросы. Олег Иванович, часто утирая лицо платочком, к концу разговора промокшим насквозь, говорил как есть, ничего не утаивая. Но постоянно подчеркивал: с Кнуровым до его приезда сюда знаком не был, общих дел не имел, в дела его не вникал, – всем видом давал понять, что сам он белый и пушистый, не то что этот Прохор Петрович, пусть земля ему будет пухом. Следователи, видимо не заинтересовавшись личностью полковника, от него отстали.
Но шерстить воинскую часть сверху донизу не перестали. Они тягали на разговор буквально посписочно, задавая разные вопросы, пытаясь установить здешний круг знакомств начфина. Первыми опросили его непосредственных подчинённых, затем перешли ко всем остальным. На второй день расследования в госпиталь приехал капитан Особого отдела отдельного батальона специального назначения капитан Черных в сопровождении бывшего здешнего водителя, а нынче бойца штурмовой роты Родиона Раскольникова.
Капитан, когда прибыли в место назначения, глядя на пылающее лицо молодого солдата, великодушно разрешил ему навестить любимую. Родион, заорав радостно «Спасибо!» выскочил из Уазика и галопом помчался в сторону столовой. Особист же, поправив форму, направился к начальнику госпиталя – доложить о прибытии с миссией: доложить, что в воинской части кто-то занимается незаконным фотографированием персонала и постараться выяснить, не связан ли этот таинственный любитель фотоискусства с противником.
Услышав от помощника, кто именно приехал и по какому поводу, полковник Романцов едва не рухнул со стула, будто его ударили невидимой дубинкой по затылку. Мало ему головной боли с убийством начфина Кнурова, которое уже обросло слухами и догадками, так теперь ещё и это – новая напасть, очередное грубое вмешательство сверху. Он почувствовал, как где-то внутри сжалось сердце, а в голове пронеслось проклятие. Казалось, вся его служба превратилась в нескончаемую череду испытаний, и каждое новое событие словно нарочно пыталось его доконать.
Олегу Ивановичу теперь хотелось выпить не просто сильно, – почти безумно, так, чтобы залпом опрокинуть стакан, ощутить жгучий огонь на языке и хоть на миг заглушить то отчаяние, которое подступало к горлу. Но снова сдержался. Понимал: если даст слабину, потеряет лицо, а сейчас – нельзя. Полковник тяжело вздохнул, махнул рукой и приказал помощнику пустить визитёра.
Тот вошёл, четко представился, сказал фамилию, звание, показал документы. Голос его звучал спокойно, но с той твердостью, что свойственна людям, привыкшим держать себя в руках. Доложил о цели прибытия. Слова ложились в воздух сухо, деловито, как будто речь шла не о людях и их судьбах, а о каком-то списке предметов в инвентаризационной ведомости.
Романцов выслушал его очень внимательно, с холодной неподвижностью на лице, а потом, чуть помедлив, отделался стандартной формулировкой, будто заранее приготовленной: мол, готов оказывать полное содействие. После небольшой паузы добавил с оттенком жесткости в голосе, как бы напоминая, кто здесь хозяин:
– Но одно условие, товарищ капитан. Всё, что будете делать, мне ежедневно докладывать. Всё-таки я здесь главный. Пусть ваше ведомство и стоит на особом положении, но единоначалие в армии главнее всего.
Капитан Черных, высокий, широкоплечий, с лицом, на котором давно уже научились не отражаться ни раздражение, ни усталость, отказываться не стал. Такие ситуации ему были знакомы до мелочей – слишком часто приходилось работать в чужих частях и гарнизонах, где каждый командир норовил обозначить своё право на контроль. Он лишь коротко кивнул, согласился и пообещал докладывать.
Когда вышел, его глаза сразу зацепились за движущуюся вдалеке группу людей – бригаду военных следователей. Шли они с тем тяжеловесным видом, каким обычно идут люди, у которых за плечами слишком много страшных дел. Среди них Черных заметил знакомую фигуру, это был старший лейтенант Боровиков. Улыбнулся, поднял руку, помахал. Тот, заметив его, оживился, отозвался таким же жестом. Встретились, подошли друг к другу. Пожали руки крепко, по-военному, с силой и каким-то безмолвным подтверждением дружбы и доверия.
– Ты какими здесь судьбами? – спросил Андрей, прищурившись от яркого солнца.
– Да вот, привёз одного бойца, – ответил Черных. – Служил тут раньше. Утверждает, что тут может действовать вражеский пособник.
– Надо же… – протянул Боровиков, качнув головой.
– А вы что всей командой здесь делаете?
– Убийство расследуем. Кто-то подложил бомбу под стол начфина. Не слышал?
– Ничего себе… Нет, а как он?
– Двухсотый, – отрезал Андрей коротко, без всяких обиняков.
– Ну дела… – сказал Черных и на секунду замолчал, глядя мимо товарища, будто в пустоту.
Офицеры постояли молча, каждый думая о своём, о том, насколько хрупка человеческая жизнь в этой сумятице. Потом заговорили ещё немного – осторожно, словно пробуя почву под ногами, и условились, что если вдруг найдутся линии соприкосновения, обязательно будут обмениваться информацией. Боровиков еще не знал, что его давний приятель привёз не кого-нибудь, а Родиона Раскольникова – того самого человека, который некоторое время назад служил в этом госпитале и едва не застрелил Кнурова.
Пока офицеры разговаривали о делах, рядом, но словно на другой планете, где не было ни боевых действий, ни взрывов, ни смерти, Родион целовался с поварихой Марусей. Он приник к её губам с жадностью, с упоением, будто путник, долго блуждавший под палящим солнцем, наконец нашёл родник со свежей, прохладной водой. Девушка, завидев его, так растерялась, что уронила контейнер с ложками, и те рассыпались по земле звонким звоном, будто подыгрывая их внезапному счастью. Но ни он, ни она не заметили этого: они стояли среди блестящих предметов, не в силах оторваться друг от друга, забыв о всём на свете.