Мы входим в зал Третьяковской галереи, и он встречает нас взглядом. Не картина — взгляд. Суровый, пронзительный, почти болезненно-внимательный. Автопортрет 1867 года. Ему всего тридцать, но в этих глазах — тяжесть мысли, ответственности, невероятной внутренней сосредоточенности.
Таким мы его и знаем: Иван Николаевич Крамской — идейный вождь, «апостол правды в искусстве», человек, который изменил всё. Но много ли мы знаем о том, что творилось за этим стальным фасадом? О сомнениях, страхах и титанической борьбе, которую он вел с самим собой и с целым миром? Давайте отойдем от хрестоматийного глянца и попробуем разглядеть живого Крамского. Человека из плоти и крови, который нес свой крест с поистине евангельской серьезностью.
Писарь из Острогожска, или Как рождаются бунтари
Удивительно: будущий глава «бунта четырнадцати» был образцовым академистом. Он схватывал на лету, получал медали, его ждала блестящая карьера. Но внутри уже зрело то самое, главное: непримиримое отношение к искусству как к служению, а не ремеслу. И когда в 1863 году Совет Академии предложил выпускникам на конкурс тему «Пир в Валгалле» из скандинавской мифологии, чаша терпения переполнилась. Четырнадцать самых талантливых студентов во главе с Крамским отказались от участия. Они хотели писать жизнь. Реальную, горькую, прекрасную русскую жизнь.
Это был акт гражданского мужества. Они добровольно отказывались от званий, карьеры, официальных заказов, обрекая себя на голодное существование во имя идеи. И здесь проявилась вторая ипостась Крамского — не художника, а организатора. Он стал идейным вдохновителем и бухгалтером первой в России Артели свободных художников. Это была коммуна, живущая по законам братства и общего котла.
Но Артель скоро распалась. Быт взял верх над идеалами. Нужен был масштабный проект, способный сплотить всю передовую художественную Россию. И когда в 1869 году московские художники Григорий Мясоедов, Василий Перов и другие выступили с идеей нового союза, именно Крамской, с его опытом Артели и невероятной организационной энергией, стал стержнем, вокруг которого эта идея кристаллизовалась. Он был её мозгом, её совестью и главным мотором. Он писал манифесты, вел бесконечную переписку, уговаривал, убеждал, а иногда и диктовал свою волю. Он был «неукротимой пропагандой», как назвал его Стасов. Крамской сумел осознать, отточить и блестяще воплотить в жизнь гениальную формулу «передвижничества».
Ранимая душа гения: удар, нанесенный Третьяковым
Именно в эти годы завязывается судьбоносная дружба Ивана Крамского с Павлом Третьяковым. Для основателя галереи Крамской стал находкой — родственной душой и гениальным соратником в деле, которое Третьяков задумал одним из первых в России, — создании публичного музея национальной школы живописи.
Художник стал для мецената главным советчиком, идеологом и проводником. Их переписка — настоящий роман в письмах, где речь идет не о деньгах, а о смысле, о правде, о долге.
Но этой идиллии суждено было пройти через испытание. Драматичный эпизод, едва не поссоривший их навсегда, связан с картиной «Русалки» по мотивам гоголевской «Майской ночи». Крамской работал на ней с исступлением полгода: увлеченный задачами пленэра, он пытался поймать таинственный лунный свет, буквально «измучился над картиной», но к моменту завершения работы всё же обрел удовлетворение. Третьяков, приехав в мастерскую, холодно заметил, что картина «не окончена» и что лунный свет у него не вышел.
Для Крамского, вложившего в полотно душу, это было ударом. Он был готов разорвать все отношения, настолько болезненно он воспринимал критику (особенно от близких по духу людей). Конфликт удалось уладить, но он обнажил главную черту характера Крамского: его ранимую, почти болезненную неудовлетворенность собой и колоссальную внутреннюю требовательность. Но именно эта неутоленная жажда идеала выльется в его главные шедевры.
Автопортрет эпохи: «Христос в пустыне»
Испытание «Русалками» было лишь предвестником той глубокой внутренней работы, которая приведет к созданию «Христа в пустыне» — одной из главных картин всей русской мысли второй половины XIX века.
Сорок дней одиночества, борьбы, мучительного выбора. Не Бог, а человек на распутье. Куда идти?
Цитата из письма Крамского издателю и журналисту Алексею Суворину (от 10 декабря 1883 года):
«...я вижу ясно, что есть один момент в жизни каждого человека, мало-мальски созданного по образу и подобию Божию, когда на него находит раздумье — пойти ли направо или налево? (...) И вот мне хотелось нарисовать эту глубокую думу [...] вот этот страшный момент сомнения и выбора [...] Что выдержит душа и куда пойдет она?»
Художник специально ездил в Крым, чтобы найти ту самую, лишенную всякой растительности, выжженную солнцем «пустыню» — и писал там скудные, потрескавшиеся от зноя «каменистые почвы», которые стали зримым воплощением внутренней пустоты и сосредоточенности его Христа.
Моделью стал крестьянин, которого он уговорил позировать в нужной позе. Говорят, Крамской мог заставить натурщика сидеть неподвижно часами, погруженный в работу, он сам забывал о еде и сне, превращая сеанс в некий гипнотический ритуал. Он не писал Христа — он проживал его муку.
Когда картина была выставлена на Второй передвижной выставке в 1872 году, она ошеломила всех. Одни видели в ней призыв к жертвенному служению, другие — крах веры. Спорили до хрипоты. Но важно другое: Крамской заставил живопись говорить о самом главном — о мучительном выборе и смысле человеческого пути.
«Моя милая, бесценная Соня…»: тихая гавань и вечная буря
А что было за стенами мастерской? Пока мир спорил о «Христе», сам автор возвращался в небольшую квартиру, где его ждали жена Софья Николаевна и дети.
Он женился на Софье Прохоровой в 1863 году, почти сразу после «бунта четырнадцати». Молодость, любовь, общие идеалы. Это был союз, освященный не только любовью, но и редким взаимопониманием. Но очень скоро на смену восторгу пришла суровая проза жизни. Он — вечно занятый, поглощенный общественной борьбой и творческими муками, к тому же серьезно больной сам (его мучила «грудная жаба» — стенокардия). Она — несущая на своих плечах весь груз быта, материнства и тревоги за гения, чье здоровье и нервы были расшатаны постоянным перенапряжением.
Художник пишет ей из Крыма, где работает над «Христом»: «Моя милая, бесценная Соня… Я получил твое грустное письмо, и мне стало так тяжело, так тяжело… Я вижу, как ты страдаешь, моя бедная, и чем я могу помочь тебе? Только еще больше огорчать…».
Его нежные портреты жены — это безмолвная история глубокого доверия и благодарности.
Софья Николаевна родила ему шестерых детей — Софью, Наталью, Анатолия, Ивана, Николая, Анну, — и делила с ним все тяготы: от бедности ранних лет до славы и самых печальных событий. Крамской обожал своих детей и его письма полны трогательной, глубокой заботы об их воспитании и будущем.
Особой, трепетной связью был связан художник со старшей дочерью, Соней. Он видел в ней родственную душу. Она унаследовала талант отца, стала профессиональной художницей и его постоянной моделью, связав свою жизнь с искусством.
Но самой большой надеждой и — как окажется позднее — самой большой болью стал его старший сын Иван. Одаренный юноша пошел по стопам отца. В нем Крамской видел творческого наследника, продолжателя своих идеалов. В 1882 году жизнь Крамского раскололась на «до» и «после». Иван-младший умер от чахотки (туберкулеза). Ему было всего 18 лет.
«У меня есть дети, но нет больше сына», — писал художник, и в этих словах — вся бездна отчаяния. От этого удара Крамской уже не оправился. Горе съедало его изнутри, усугубляя собственную болезнь сердца.
Дар проникать в суть
Из письма к Павлу Третьякову от 21 февраля 1874 года:
«... Я верю в человеческое лицо и не сомневаюсь, что его одного достаточно, чтобы сделать себе имя, если только уметь разбираться в нем... Ведь в нем всё — и жизнь, и душа, и любовь, и ненависть... словом, всё, что только есть в человеке...»
Крамской создал уникальную галерею современников: Лев Толстой, смотрящий на мир с испепеляющей иронией; Некрасов, больной, но не сломленный; Салтыков-Щедрин, в глазах которого затаилась вся «злость сердца» русской сатиры. Крамской не льстил и не украшал. Он был психологом, почти ясновидящим. Он умел найти тот единственный момент, когда маска спадает и перед тобой — обнаженная человеческая душа со всей ее сложностью и противоречиями.
Он мог делать десятки подготовительных эскизов, чтобы поймать главное. Его сеансы были не просто позированием, а изматывающим интеллектуальным поединком, где художник стремился обнажить саму суть модели.
Неоконченный замысел
Он пережил своего сына всего на пять лет. Смерть настигла Крамского в 1887 году за работой, у мольберта. Он умер так же, как и жил, — не выпуская кисти из рук, в нескончаемом диалоге с искусством, которое было для него и служением, и мукой, и единственно возможным способом существования. Он ушел внезапно, в возрасте всего 49 лет. Смерть от аневризмы сосудов мозга была мгновенной.
Его главный замысел — картина «Радуйся, царю иудейский!» (Христос перед народом) — так и остался в эскизах. Но, если вдуматься, может быть, неоконченной картиной была и вся его жизнь? Огромное полотно, на котором он яростно и бескомпромиссно писал судьбу мыслящего человека своей эпохи — борьбу и долг, веру и сомнение, публичную проповедь и личную боль.