Дни стали короче. Сначала почти незаметно — как будто кто-то каждый день крал по минуте из её вечеров. Сумерки начинали подкрадываться раньше, и Лена чувствовала, как день исчезает, не успев начаться.
Время как будто схлопнулось — между сном, едой, уколами магнезии, очередями за молоком, визитами в консультацию, дурацкими рекламами по радио и вечными разговорами о предстоящем. Всё повторялось, как в затёртой аудиокассете: один и тот же голос, один и тот же шум, одни и те же фразы.
Вся её жизнь за последние недели сузилась до ожидания и наблюдения: за собственным телом, за чужими лицами, за ритмом шагов в коридоре. Каждый звук, каждый взгляд, каждый день был как под микроскопом. Иногда всё происходящее казалось ей не её жизнью, а плохо сыгранной ролью, в которой она — не актриса, а реквизит. Декорация. Второстепенный предмет в пьесе под названием «внук».
Живот тянул сильнее. Иногда — так, что Лена останавливалась посреди комнаты, замирала и дышала, считая про себя: «раз… два… три…». Руки судорожно хватались за косяк двери, взгляд упирался в трещину в обоях, и только эта трещина оставалась точкой равновесия в мире, который рассыпался на мелкие осколки из суеты, советов и тревоги.
Шевеление малыша иногда пугало — слишком резко, слишком внезапно. Как будто он внутри тоже чувствовал тревогу и стучался, требуя объяснений. Иногда она говорила ему шёпотом: «Тише, мы ещё подождём». Иногда — просто гладила живот и смотрела в потолок.
Казалось, тело постепенно отбирает у неё право быть собой — оно превращается в нечто общее, объект заботы, обсуждения, контроля. Как будто это уже не её тело, а чья-то совместная собственность, в которую заглядывают без стука. Все вокруг знали, как ей надо спать, как вставать, что есть, что думать. Все — кроме неё самой. Её голос в этом хоре не звучал. Его просто не было.
— Не сутулься, — говорила Мария Ивановна. — А то ребёнок неправильно ляжет. — Ты бы побольше ходила. Вот я с Колей — до роддома каждый день пешком три километра. Зато легко родила! — Ты чего лежишь опять? Надо двигаться, а не как клуша лежать. Тебе рожать, а не в санаторий приехала!
Эти фразы врезались в уши, как капли с холодного крана — часто, монотонно, без возможности остановить. Их несло ветром из кухни, сквозь щели в дверях, сквозь щели в её голове.
Иногда Лена мечтала, чтобы в доме выключили звук. Чтобы всё замолчало. Чтобы хотя бы день — просто тишина. Ни советов, ни новостей, ни шагов по коридору. Ни дыхания за спиной. Чтобы исчез этот фон постоянного наблюдения.
Николай был рядом, но больше — физически. Он приносил вещи, таскал пакеты с едой, молча кивал на рассказы матери. Он не спорил, не вмешивался. Он не был против Лены — но и не был с ней. Как будто стоял между. Или сбоку. Как наблюдатель, которому велели «не лезть».
Иногда Лене казалось, что он ждёт: когда всё закончится, он снова сможет вернуться в привычную роль — работать, есть, спать. А пока — пусть «женщины сами разбираются».
Лена перестала надеяться на диалог. Она приняла игру в молчание. Начала учиться новому языку — языку намёков, взглядов, коротких слов, которые не вызывают споров. Она не спорила — и этим выживала.
Спорить — это терять силы. А силы нужны были ей — чтобы сохранить себя. Отстаивать границы уже не было возможности. Приходилось охранять их молчанием. Боль отступала только в одиночестве.
Иногда она выходила на балкон. Подставляла лицо под весенний ветер. Там, на пятом этаже, ветер был совсем другим. Не как внизу. Чище. Почти честный. Он не знал, кто она, не видел живота, не говорил, как надо. Просто обдувал щёки, трогал волосы, дышал рядом.
Иногда она закрывала глаза и представляла: она идёт по улице — одна. В юбке, которую давно не надевала. Без сумки, без цели. Просто идёт. И никто не окликает, не спрашивает, не оценивает. Только шаги. Только воздух. Только она. Иногда ей хотелось идти — бесконечно. До горизонта. До забвения. До себя.
Но пока — тетрадь. Она снова писала. Длиннее. Глубже. Интимнее. Бумага под пальцами была живой, она принимала всё: злость, страх, нежность, тревогу. Там можно было быть любой. Там можно было говорить всё, чего нельзя сказать вслух.
Одиночество. Боль. Гнев. Там можно было плакать — и никто не посмотрит с укором. Страницы впитывали её слова, как чернозем — дождь. Без осуждения. Без анализа. Просто — принимали.
"Я боюсь. Я злюсь. Я устала. Я не хочу, чтобы ребёнок чувствовал это. Но всё внутри — как оголённый нерв. Никто не спрашивает, как мне. Все спрашивают, как ему. Но если меня не станет — кто будет с ним? Почему никто не понимает, что нам нужно двоим — тишина, покой, пространство? Не «делай вот так», а просто — побудь рядом. Без указаний. Просто — рядом."
С каждым днём ребёнок шевелился активнее. Иногда — как будто толкал изнутри. Сильнее. Резче. Как будто и он чувствовал — скоро. Скоро будет переход. Что-то большое. Что-то, от чего уже не спрятаться.
Его движения были как сигналы: «Я здесь». Он стучался. Он напоминал. Он просил. И в этом стуке было что-то личное. Он был не просто будущим внуком. Он был частью её. Единственным, кто не требовал. Кто просто жил. Он не осуждал, не сравнивал, не торопил. Он просто был.
Лена готовила сумку в роддом сама. Тихо. Без инструкций. Без контроля. Сложила халат, тапки, полотенце. Банку с вареньем. Сухари. Носки. Платок. Все эти вещи были будто из другого времени. Простые, незаметные. Но в них — смысл. Как в ритуале, от которого зависит исход.
Она спрятала тетрадь между халатом и тапками. Решила: возьмёт с собой. Не отдаст. Не забудет. Это было её. Единственное, что она заберёт из этой квартиры в свою новую жизнь. Всё остальное — останется. Здесь. В прошлом.
Ночью ей приснилось, что она рожает одна. В поле. Без стен. Без врачей. Только небо, ветер, трава. И голос внутри: «Ты справишься».
Когда она проснулась — сердце стучало быстро. Но не от страха. От чего-то похожего на силу. Она лежала и дышала в темноте, прислушиваясь к этому стуку. В нём было не только ожидание. В нём была решимость. В нём была она — другая. Готовая. Сильная. Живая. Своя.