Свекровушка

1943, Семёновка

Зоя

- Бездушная ты, Зоя, - удивлялась ее младшая сестра Марфа, - Гришка тебя на руках носил, пылинки сдувал, любил горячо. А ты и не убивалась толком.

Смерила Зоя сестру взглядом презрительным, головой покачала. Это ж надо, что у неё в голове творится! Советские солдаты нечисть пришлую бьют, свои жизни за страну не жалея, дети голодают, бабы вдовеют, а сплетницам, вроде Марфушки лишь бы ближнему в душу залезть и на больное наступить.

Зоя Петровна Рукавицына в начале года на мужа похоронку получила.
Поплакала-погоревала она по супругу, которого нежно любила, но быстро оправилась, ведь теперь она двум сыновьям за отца и за мать. По-крайней мере, выглядело это так, будто жизнь вдовы пошла своим чередом. Никто и не ведал, что у женщины в душе.

- Я порой по утрам, когда петухи пропоют, лежи у и думаю, зачем мне глаза открывать, коли Гришеньки моего на свете нет, - промолвила вдруг Зоя, зная, что сестра от неё не отвяжется, - а еще кажется мне, солнце согревать перестало, когда о его гибели узнала.

- Вот, прямо, так худо? – ахнула Марфушка. У неё самой мужа никогда не было, даже по юности женихов не водилось. Вот потому не своей жизнью жила она, а сплетнями и слезами чужими.

- Веришь ли, нет, но весна пришла, а я ни запаха черемухи не чувствую, ни яблоневого цвета не вижу, - продолжала Зоя, - а у хлеба, что ем, вкуса будто нет. И водицы свежей, сколько ни пью, всё не напиваюсь. А ты говоришь, убиваюсь мало. Что же мне теперь, на виду у всего села волосья на себе рвать?

- На чём же держишься, а, сестра? – покачала головой Марфа. – Как так выходит, что глаза у тебя сухие, и голос, как у командира на передовой?

Горько усмехнулась Зоя. Указала она рукой на окно, а за ним во дворе Федя с Виталиком носятся – сыновья, на отца своего, как отражение в зеркале похожие. Вот они и давали ей силу. Из-за них шла она в огород, таскала воду и готовила щи, даже когда сил не было даже просто жить. Из-за них и работала в колхозе от зари до темна.

- Федя! - тут же закричала Зоя и погрозила сыну кулаком. - А ну иди сюда!

- Чего, мама? - испуганно посмотрел он на неё, а потом отвёл глаза.

- Ты зачем в птичник полез? Кур мне напугаешь, нестись не будут. Вот я тебе задам сейчас!

Сердитое лицо сделала мать, бранилась громко, а Федя извинился и пообещал, что так больше не будет. С матушкой лучше не шутить, уж она на расправу скорая.

****

О том, что Зоя Рукавицына баба суровая, в Семёновке все знали. На мальчишек своих покрикивала, могла и лоизной по спинам пройтись.

При живом Григории такого за ней не водилось. Растить детей в строгости - его была забота. Сама же по большей мере женщина молчала, домашним хозяйством занималась, в колхозе работала. Никто и не замечал её особо тогда, ничем не приметной была молодая женщина. Ростом невысокая, худая, как щепка – и не понятно, на что Гриша, красавец широкоплечий, высоченный позарился. Знали все, что дружно живут Рукавицыны, а больше ничего о семье и не говорили.

А когда Гриша ушёл на фронт, все диву давались, как изменилась Зоя. Она будто бы даже выше ростом стала, характером посуровела, не боялась ничего. На всю округу гремела история, когда беглые укрывались в лесу вблизи Семёновки. Двое злоумышленников забрались тогда во двор Рукавицыных, чтобы укрыться и поживиться съестным.

Как удалось маленькой, хрупкой Зое расправиться с двумя мужиками при помощи вил, так никто и не понял. Она и сама толком объяснить этого не могла – так напугана была, и за детей беспокоилась. Но ранила она одного беглого в ногу, да так, что он сознание потерял, а второму живот проткнула.

Соседи на крик прибежали, в сельсовет о случившемся сообщили. Там до властей дошло, преступников забрали и увезли. А о том, как тощая, бледная Зойка стояла у своего дома с испуганными глазами и вилами в руках, еще долго по деревне во всех красках рассказывали. А сильнее всего дед Макар удивлялся.

- И ведь как беглых забрали, положила она вилы на землю и пошла дрова в поленницу складывать, - рассказывал он, - будто мужиков на вилы насаживать привычное дело для неё.

Боялась Зоя, что её к ответу призовут, коли не выживет второй, но всё обошлось, её лишь пару раз вызвали на допрос и больше не тревожили.

Хотя подвигом поступок Зои в Семёновке называли, а всё ж слухи о ней нелестные пошли. Говорили о ней теперь, как о грубой, суровой женщине.

- Бедные детишки у Зои, - шептались сельчане, - ни ласки, ни теплоты от матери. Слова ведь доброго от неё не услышишь. Только и видно, как мальцам кулаком грозит, - говорили одни. Другие кивали, да поддакивали. Но были и те, кто защищал Зою:

- Вы бы рты позакрывали! Ежели она мальцов своих тетешкать будет, да шалости им с рук спускать, то что вырастет из них? Понимает Зоя, что теперь и за мужика она в своем доме, покуда Гриша не придет.

А как на Гришу пришла похоронка, так односельчане стали еще больше говорить про её жесткое сердце. Мол, не страдает она по мужу, по-бабьи не завывает, слёзы не льет. Платок черный нацепила, и за работу!

Федя и Виталя матушку нежно любили, слухи о ней никогда не слушали. А если б кто в лицо посмел им плохое о матери сказать, поплатился бы крепко. Оба сына за матушку горой были, хотя тумаков и окриков от неё получали они куда больше, чем объятий и поцелуев.

Даже когда весть о гибели отца пришла, дети видели материнские слёзы лишь в первый день. Да и не запомнили они этого. А вот с каким рвением взялась она на следующее утро за дела, ни Федя, ни Виталя никогда не забывали. Тогда и поняли они, что сделана их мать из какого-то прочного материала, который не гнётся, ни режется и не горит.

1952 год. Александра

Десяти лет не исполнилось Санечке, когда померла её мать. Была она маминой любимицей, потому как последыш, да ещё и единственная девочка среди пяти старших сыновей. Братья Сани уж свои семьи завели, отдельными домами жили, потому как при колхозе семёновском о работягах пеклись власти. Двое из них на поле боя еще в сорок втором погибли, а трое с женами проживали, да детей воспитывали.

У их матери, ныне покойной Лидии еще при её жизни с супругом Василием нелады были. Догадывалась она, что другая женщина есть у мужа, но не скандалила, молчала. Отдушиной её была дочка. Когда своими глазами Лидия увидела, как муж с другой милуется, перестала бороться за своё здоровье и окончательно слегла от горя. Померла она от чахотки, которая уже долгое время её изводила.

- Ты, дочка, не печалься. И без мамки управимся, с нами будет жить тётя Таня, - сказал Василий дочери, держа её за руку. Они вместе шли с кладбища после похорон, и отец решил сразу рассказать девочке, что у неё появится мачеха.

С ужасом посмотрела Саня на папу. Это какая ж тётя Таня придёт к ним в дом? Вот так сразу, едва маму схоронили? Неужто та самая неприятная женщина, на которую в Семёновке пальцем показывали, мол, это полюбовница её отца? Не хотела Саня про это даже слышать, но когда живешь в маленьком селе, все друг у другу на виду. Уж не из-за неё матушка так скоро болезни сдалась?

- Зря глаза таращишь, не поделаешь уж ничего, - строго произнёс Василий, - мамку не вернёшь, а женщина в доме нужна, чтобы мне женой была, а тебе вместо родительницы.

- Разве мы сами не справимся? А жёны моих братьев не помогут нам?

- Помочь-то они могут...- он не знал, как девочке всё объяснить. - Да только женщина взрослая в доме проживать должна, трудно без неё.

- Так почему ж тётя Таня-то? – всхлипнула Саня, которой очень не нравилась эта женщина.

- А какую другую тебе надо? – усмехнулся Василий.

- Да уж можно было кого помилее, да подобрее найти, - буркнула девочка. – Плохо о ней в Семёновке говорят. Мол, не сыщешь злее бабы.

- Сыщешь, ещё как сыщешь, - насмешливо произнёс отец, - вот Зою Рукавицыну в пример возьми. Огонь, а не баба. Такая дом своим взглядом спалит. Может быть, тебе её в мачехи?

Неописуемый испуг отразился в глазах Саньки. Вот уж не знаешь, кто хуже – длинноносая вредная Татьяна или грубая Зоя, что в страхе даже собственных подросших сыновей держит? Поёжилась боязливо девочка и головой покачала. Поняла, что придётся смириться с решением отца, разве что на братьев была надежда. Может быть они отца отговорят. Ну разве дело это жену новую в дом привести сразу после похорон матери своих детей?

Сын Василия Егор сильно на отца обижен был. Хотя и жил давно своей семьёй, но матушку всё ж почитал и сильно любил.

- Мамку, считай, вчера схоронили, а ты бабу другу в дом привёл? Подумал бы хоть, что люди скажут!

- А что мне до людей? Все уж давно знают о Татьяне знают. Лида мне женой, считай, только по закону была. Собачились мы с ней последние годы. Всё ныла она, да причитала, с такой женой хоть в петлю лезь.

- Да оттого и собачились, что открыто гулял ты с бесстыжей Танькой. А теперь её, позорницу, хочешь в дом привести, чтобы она малую воспитывала?

- Ты, ежели такой умный, забирай её в свой дом. Пусть твоя супруга её растит!

- И заберу!

Спросил Егор Саню не пойдёт ли она в его дом жить. Но девочка отказалась. Семья брата совсем чужой для неё была, с детьми его она не очень-то дружила, да и жена у него жадная была, за крошку хлеба удавится. А тут хоть стены родные. И еще внутренне не хотела она позволять Татьяне здесь чувствовать себя единоличной хозяйкой. Тут ведь и вещи матушкины...

Соседи тоже пытались приструнить Василия, стыдили мужика, грозились к начальству пойти, чтобы те на него повлияли, но его в колхозе как знающего работника ценили – очень уж легко с сельскохозяйственной техникой управлялся. На любой агрегат посади его – освоит вмиг. А ежели поломка какая, устранит не глядя. Потому жаловаться на него особого смысла не было.

Вот если только крепко пристыдить прилюдно? Да с него ж как с гуся вода. Сколько он со своей носатой Танюхой гулял, и ничего, начальство сперва вызывало к себе, отчитывало, а потом рукой махнула.

***

Почти сразу пришла Татьяна в дом вдовца, а через полгода свадьбу они сыграли. Нельзя сказать, что Александру совсем уж притесняла Татьяна, просто противно и обидно было девочке, что шустрая, суетливая мачеха стала к вещам прикасаться, что ещё недавно руки прежней хозяйки знали.

- Ты, Саня, зря на меня волком смотришь, я ж не враг тебе, - говорила мачеха, - своих детишек у меня нет и не будет. А с тобой бы поладили, вроде, как и дочка у меня была бы.

- Дочкой я только своей матушке покойной буду, - помотала головой Саня, - а своих детей вы еще с отцом моим народите. Вас мамой никогда не назову, ведь это вы во всём виноваты!

- Не народим, - грустно вздохнув, ответила Татьяна, проигнорировав её последнюю фразу, - нет у меня внутри ничего. Всё выскоблено.

Любопытно было Сане, как же так вышло, что нет у мачехи в животе всего того, что женщинам дано для рождения детей. Но спросить не решалась. Лишь спустя несколько лет, напившись горькой, Татьяна разоткровенничалась при повзрослевшей падчерице.

- Василий же не первый муж мне, - плакала пьяными слезами мачеха, - когда я молодая была, выдали меня замуж за пьяницу Потапа. Он любимым сынком был у матери. Зинаидой её звали. Злющая она баба была, а Потапушку своего холила, от всего берегла.

- Это у нас, в Семёновке было? – полюбопытствовала Саня. Ей в ту пору уже пятнадцать исполнилось. С мачехой она не то, чтобы подружилась, но смирилась с её существованием в доме. Да и не гнобила Татьяна девчонку, как мачехи из сказок, коих она множество прочитала.

- Нет, в соседней деревне, - помотала головой Татьяна, продолжая лить слёзы, - как попала я в семью мужа, стала меня свекровь поедом есть. Когда Потап напивался и гонялся за мной с топором вокруг избы, матушка его меня винила.

- А тебя-то за что? Неужто, не жалко ей было?

- Не любила она меня и не жалела. А в дурных поступках сынка своего меня виноватой считала. Пьёт, значит, Танька плохая, я то есть, не могу мужа остепенить. Ленится - из-за меня, значит. А Потап к матушке прилип, она его и жалела. Когда понесла я, не успела сказать мужу о том, что ношу его ребенка. В очередной раз пришел он, глаза не видящие, чудилось ему что-то... Люди такое белой горячкой называют. Вот под ней он меня и избил, а я ребенка скинула. Так было плохо, что пришлось меня в город везти. Врач сказал, что у меня может больше не быть детей.

Саня с сочувствием смотрела на мачеху. Любви она к ней не испытывала, но после её рассказа жалость все-таки ощутила.

- А потом что же? - тихо спросила она.

- А потом свекровушка моя еще пуще стала на мне срываться.

- Дак ведь из-за сына её так случилось! Его бы и винила! – возмутилась Саша от такой несправедливости.

- Где уж там, - махнула рукой мачеха, - но я еще до главного не дошла. Хоть лекарь и сказал, что ребёночка у меня может не быть, я ведь всё равно понесла. А свекровь сказала, что нездоровый у меня родится, и нельзя такому на свет появляться. Есть у неё сын старший, вот тот внуков ей и нарожает. Стала гнать меня в огород, ведра тяжелые таскать. Мне плохо, а она мне всё равно – таскай!

- И снова ребёнок не выжил?

- Да если бы просто ребёнок! Я сама чуть не померла. Уж не знаю, что со мной было, но упала я посреди огорода, лишившись чувство от боли. То ли роды ранние начались, то ли еще как... местный фельдшер поделать ничего не мог, везли меня на колхозной машине в район во всю скорость, какую только могла она развить, а там уж меня еле спасли, но ребенка не смогли. После операции врач сказал, что больше у меня детей не будет. Я, Санька, будто выпотрошенная курица теперь...

- И ничего свекрови не было? – ахнула Санька. – Она же, считай, чуть не убила тебя.

- А чего ей сделается? – пожала плечами Таня. – Так все жили. Ни одной свекрови не знаю, чтобы невестку не мучила. А может, есть такие, но не повстречала я их на своём пути. Смотри, Санька, не любишь ты меня, а потом вспомнишь добрым словом. Когда выйдешь замуж, сама увидишь, как худо со свекровью жить! Вспомнишь тогда, как хорошо было при мачехе.

- Ты, видать, и за отца моего вышла, что матери у него давно нет, - усмехнулась Саня.

- Нет, - покачала головой Татьяна, - я ж тогда поняла, что если останусь в доме Потапа, то не жить мне. А в Семёновке у меня бабка жила, она и позвала меня к себе жить. Старая совсем была, немощная, а от меня хоть помощь её.

- И ты сбежала от мужа?

- Сбежала посреди ночи! Ежели б разузнали Зинаида и Потап о побеге, забили бы до смерти. Пришлось тайком выбираться, с маленьким узелком за плечами. Здесь, в Семёновке, правда, люди прознали о том, что от мужа я убежала, пальцем тыкали. А твой отец по-доброму ко мне, с душой сразу…

- К матери бы он был таким добрым… Глядишь, и жива была бы, - с обидой заметила Саша, нов то же время почувствовала жалость к Татьяне.

- А ты не злословь, Саня, не обо всём ведь ты знаешь. Потому и не суди.

Махнула Саша рукой, не захотела обсуждать с мачехой, как жили её отец и мать. А вот про Потапа и Зинаиду спросила. Неужто, смирились они, что Татьяна вот так их покинула?

- Как прознали они, где я обосновалась, стали гонцов засылать, сами приезжали, брат его наведывался, - продолжила рассказ Татьяна, - тут уж Василий снова мне на подмогу пришёл, ото всех отбил.

- И перестали они сюда ездить?

- Перестали. А я еще и с заявлением о разводе в сельский совет пошла - полгода не разводили, в конце концов добилась я своего.
Только когда Потап спьяну с высоты упал и переломало его, стала мать его мне письма жалостливые писать. Мол, худо ему лежать немощному, помощь супруги требуется. Я эти письма рвала, даже читать потом перестала. Не супругой я ему уже была, так и нечего меня беспокоить.

Кивнула Саня, впечатлённая историей своей мачехи. И хотя не приняла она всерьёз её слова о том, что все свекрови без исключения не любят своих невесток, но из головы их выбросить не смогла. Всё думала о том, что когда-то выйдет замуж и придет в дом к своему супругу. Неужто, и на её, Санькину долю выпадут те же испытания, что пережила мачеха? Нет, у неё будет очень хорошая свекровь. Такие есть. Вот у её друга Захара бабушка есть, живет со своей невесткой в ладу, душа в душу, дочкой её называет. И у неё так будет.

ПРОДОЛЖЕНИЕ