20 лет назад. Шторм.
Яростные волны швыряли яхту, словно скорлупку ореха, стремясь поглотить ее в своей бездонной утробе. Вздымающиеся водяные горы с грохотом обрушивались на корпус, бросая судно из стороны в сторону в бешеном танце. Казалось, еще мгновение – и разъяренная пучина поглотит яхту.
Алевтина в отчаянии натянула спасательный жилет и протянула второй мужу, но предательская волна вырвала его из рук. В тот же миг гигантский вал, взметнувшись над яхтой, обрушился всей своей мощью, словно чудовищный язык, слизывая с палубы Стаса и Алевтину.
Яхта, словно ускользающая мечта, таяла вдали, а тела Алевтины и Стаса, беспомощные, как соломенные куклы, швыряло безжалостное море. Силы покидали их с каждой минутой. Волны, вздымаясь разъяренными громадами, обрушивали свою сокрушительную мощь, то выбрасывая измученные тела на гребень, то низвергая в темные, ледяные пучины, разлучая Альку от Стаса. И вот, после отчаянной, последней борьбы с бушующей стихией, Стас в последний раз взметнулся над волной и камнем пошел ко дну, исчезнув в морской бездне.
Алька, захлебываясь соленой пеной, хрипло выкрикивала имя Стаса, чувствуя, как волны отчаяния захлестывают её с каждым новым ударом прибоя. Стас словно растворился в бушующей стихии, не оставив даже тени.
Спасательный жилет, который успела надеть Алька, отчаянно боролся с волнами, удерживая её на поверхности, но каждая волна, словно злой демон, пыталась утащить ее в пучину.
Захлебываясь горькой, соленой водой, Алька уже готова была сдаться, попрощаться с жизнью. И вдруг, словно в ответ на ее мольбы, из бушующей стихии вынырнуло огромное бревно, неумолимо надвигаясь на нее. Мгновение – и бревно, взметнувшись ввысь на гребне волны, с глухим плеском рухнуло на Альку, сильно ударив по голове. Превозмогая боль Алька, как утопающий, хватающийся за соломинку, вцепилась в скользкое дерево, обвивая его ногами и руками как Божественное спасение.
Сознание ускользало, словно песок сквозь пальцы. Волны обрушивались всей своей яростной мощью, не давая вдохнуть полной грудью, выбивая воздух из легких. Подступающая тьма застилала глаза, но Алька, в исступлении, намертво вцепилась в обломок бревна. И, смирившись с бушующей морской стихии, погрузилась в беспамятство.
Очнулась Алькам на песчаном берегу моря. Рядом, словно верный страж, покоилось бревно – то самое, что вырвало её из объятий стихии и выбросило на этот берег. В голове пульсировала острая, нестерпимая боль. Тяжелая, словно налитая свинцом, рука медленно потянулась к источнику мучений. Пальцы коснулись рваной раны на лбу, и тут же ладонь вспыхнула багровым кровавым цветом. Алька попыталась подняться, но ноги, будто чужие, отказались повиноваться, и она снова рухнула на мокрый песок. Превозмогая боль, она проползла пару мучительных метров, оставляя за собой багровую полосу, и тьма вновь сомкнулась над ней.
Солнце, утомленное долгим днем, медленно клонилось к закату. Море, выдохнув ярость бури, теперь лишь сонно шептало прибою, облизывая песок усталым шипением волн.
По берегу, с полной корзиной морских водорослей, неспешно брел мужчина. Михаил, так звали этого крепкого отшельника, который издавна промышлял дарами моря.
Вдруг, среди прибрежной тиши, перед ним словно мираж, на песчаном полотне возникла дева, словно морская пена, вынесенная штормом. Бледная как лунный свет она безжизненно распростерлась на берегу.
Сердце его дрогнуло, и он кинулся к ней. Лицо незнакомки было залито кровью, на лбу алела рана. Михаил приложил дрожащий палец к ее запястью. Пульс, слабый, но ритмичный, теплился, словно искра жизни.
– Ох, лихо ж тебя приложило, – пробормотал в ужасе Михаил, разглядывая ее бледное лицо. – Ну, ничо, ничо, выдюжим, подлатаем!
Крепкие руки Михаила, привыкшие к тяжести сетей и штормового ветра, легко и бережно подхватили безжизненное тело женщины. Он понес ее к своему жилищу, что одиноко приютилось в километре от берега, укрывшийся в тиши лесного горного массива.
Судьба и жизнь отшельника Михаила.
Михаил жил отшельником в небольшой деревянной избушке, затерянной в сердце дремучего леса, недалеко от моря, где людская молва затихала, словно робкий вздох умирающего ветра.
Телевизор и радио были для него не в почете, а об интернете и мобильной связи не грезилось даже в самых смелых снах. Михаил бежал от новомодных технологий, видя в их мерцающих экранах лишь назойливых демонов, крадущих покой и отвлекающих от умиротворяющей тишины и насущных забот.
Семьей он так и не обзавелся, ни жены, ни детей у него не было. Внешностью Михаил не блистал: обычный, крепкий мужик с суровым, обветренным лицом. Высокого телосложения, черные как смоль глаза, темные волнистые волосы тронутые серебром седины у висков. Ему можно было дать около сорока пяти, а возможно, и больше. Здоровьем Бог не обидел. Михаил и сам запамятовал, когда последний раз хвори касались его.
Рыбалка была его кормилицей, а небольшое хозяйство – куры, пяток гусей, корова-кормилица и поросенок – обеспечивало скромное, но сытое существование.
Бывший военный, прошедший сквозь горнило чеченской в-ны, так и не смог прижиться в мирной жизни, прогнившей от несправедливости и взяток.
Казалось, лишь вчера он храбро сражался на чужих улицах, где смерть таилась за каждым углом. А теперь, на родной земле, в кажущейся безопасности, его душила тоска.
– За что воевали, друг? – шептал Михаил, глядя в преданные глаза своего пса Вулкана. Рюмка водки обжигала горло, а воспоминания о павших товарищах отзывались в сердце горькой болью и слезами.
Родине присягал, клялся биться с врагом не щадя живота своего. Терзали ли душу сомнения в тот миг? Ни тени! Знал ли я, что уготовано мне по возвращении с в-ны? Наивно полагал, что знал. Обманул, прежде всего, самого себя. Не вернулся я с той поганой в-ны. Там остался.
Сначала ликовал, предвкушая возвращение в отчий дом. Живой, почти невредимый – контузия да легкая царапина не в счет. Но судьба распорядилась иначе.
Возвращаюсь с задания, а через двадцать минут наша колонна, пестрая от офицерских погон, прапорской спеси и солдатской усталости, должна отбыть на грозненский вокзал. Мои хлопцы уже приготовили мои вещи. Сбрасываю с себя окопную грязь, облачаюсь в чистое. Наливают сто грамм – опрокидываю залпом, занюхиваю рукавом, будто прощаясь с войной.
И вот я, после долгой дороги, после бесконечных перелетов, снова в родном городе. Первое, что резануло глаз – свет. В одиннадцать ночи на улицах светло, люди гуляют, смеются, никто не прячется по подвалам. Радость плещется на лицах, а мне хочется забиться в угол, раствориться в тени, лишь бы не чувствовать себя таким оголённым на этом празднике жизни. Бежать, бежать скорее, лишь бы не оставаться на открытом пространстве. Мировоззрение поменялось.
Народ праздновал День города, небо расцвечивалось огнями салюта. Но при первых же раскатах взрывов я инстинктивно пригнувшись, начал искать хоть какое-то укрытие. Сука. Было неловко… До сих пор мерещится автомат в руках. Знаешь, Вулкан, кто однажды увидел войну, тот навсегда останется в ней, – с горечью и тоской тихо молвил Михаил.
– Переступаю порог дома, а навстречу жена выходит, улыбается, и сын, как солнечный зайчик, вылетает из комнаты с криком: «Папа приехал!». Но в коридоре он натыкается на невидимую стену. Смотрит на меня, и в его глазах плещется не детский страх. И жена не узнала меня небритого, грязного, вонючего. Сын, захлебываясь слезами и соплями, прячется за её юбку. А у меня в груди все сжалось в такой тугой комок, какого я не чувствовал никогда прежде. И даже коньяк, выпитый потом на кухне вдвоём, не смог до конца рассеять эту давящую тоску.
А потом, как обухом по голове, новость — жена моя замуж вышла за лучшего друга. Не дождалась. Явилась ко мне в наш дом, лишь только встретить меня и поведать о горькой новости. Молила о прощении, а после – хлопнула дверью, и след простыл, ушла в новую жизнь вместе с сыном, кровиночкой моей. Нет веры больше этим лживым предательницам. Ломаный грош их верность, – с горечью выдохнул Михаил, исповедуясь своему молчаливому другу Вулкану.
Покинув отчий кров, он принял бесповоротное решение – бежать из этого мира лжи и предательства, укрыться в тишине от мирской суеты. Пятнадцать лет минуло с тех пор, как его руки возвели скромную обитель. Обзаведясь нехитрым хозяйством, он познал несказанную радость этой отшельнической жизни.
А сейчас он нес на руках обмякшее тело молодой женщины чье платье, истерзанное яростью стихии, едва прикрывало тело и его сердце нежно затрепетало.
Взгляд его, невольно скользивший по молодым изгибам, упирался в прекрасные черты, что проступали сквозь багровую пелену крови, запекшейся на ее лице.
– Будешь мне женой, – монотонно и утвердительно бормотал Михаил, голос его звучал глухо и настойчиво. – Помощница по хозяйству мне необходима. Я выхожу тебя, вылечу, и будешь жить в моем доме. Никуда не отпущу. Моей будешь. Бежать тебе нкуда. Двести, а то и двести пятьдесят километров до поселка. Не одолеешь пешком. Да и лес кругом непроходимый, – отрезал он, и в голосе звенела сталь собственнического желания, словно готовая сковать ее по рукам и ногам. – Ну вот мы и пришли. Сейчас омою тебя, рану обработаю, приложу мазь из водорослей, и затянется она в мгновение ока, – продолжал он свой монолог, прерываемый лишь тяжелым дыханием.
Он толкнул калитку, и она с тихим скрипом впустила его во двор. Навстречу вихрем вырвался Вулкан, пес-гора, чья порода была причудливой смесью силы и дикости. Завиляв хвостом-помёлом, он, подпрыгивая на мощных задних лапах, пытался выхватить из рук хозяина неведомую добычу.
– Прочь, Вулкан, не видишь – хозяйку в дом несу. Привыкай, лохматый. Теперь-то заживем куда веселее.
Он переступил порог дома и бережно, неспеша опустил женщину на широкий, грубо сколоченный деревянный стол, что царствовал посреди комнаты. Принес таз с прохладной водой и, с замиранием сердца, освободил ее от мокрого, просоленного платья. Нежной губкой омыл лицо и тело от въедливого песка, спутанных водорослей и запекшейся крови, что багряной краской алела на бледной коже. Из старого шифоньера достал свою тельняшку, пропитанную запахом моря, и бережно натянул на нее, словно защитный оберег. Рану на лбу оросил перекисью, и, нанеся мазь из целебных водорослей, искусно перебинтовал голову белой повязкой. Когда все процедуры были проведены он поднял молодое тело и уложил на широкую кровать, укрыв ее одеялом.
– Ну, вот, теперь остается ждать, когда сознание вернется к тебе, – любуясь красивыми чертами молодой женщины промолвил Михаил.
Накормив пса нехитрой снедью и обойдя свои владения, убедившись, что вся живность на месте, Михаил, с тихой истомой в сердце, прилег рядом с незнакомкой, и сон, глубокий и безмятежный, накрыл его своим крылом.
Спасибо за внимание.
Что ждет Альку за поворотом судьбы? В какую неведомую жизнь она шагнет? Об этом вы узнаете в следующей главе, где приоткроется завеса тайны над ее будущим.
Продолжение здесь👇