Все части здесь
Обед на костре — это совсем другое. Сейчас на берегу коттеджи понастроили. У некоторых нет очага, только на плите готовят, — Василя покачала головой, — многое теряют. Дух нашего края теряют. Он в каждом блюде, в каждой лепешке. Стены дома не пускают дух, на улице надо, на живом огне, на дровах.
Глава 20
Они неторопливо поправили одежду. Нина, смеясь, промолвила:
— Вид у нас… будто у школьников, сбежавших с уроков.
— Зато мы счастливые школьники, — отметил Николай и слегка, шутливо подтолкнул ее к двери.
Они вышли во двор, где уже сгущались ранние вечерние тени, и устроились на топчане под чинарой. Все вокруг дышало покоем.
Но тишина продлилась недолго. Со стороны улицы донесся рокот машины. Нина и Николай обменялись быстрыми взглядами — будто дети, застигнутые врасплох, — и только улыбнулись.
Через минуту во двор въехала машина Рустама, на переднем сиденье, рядом с сыном сидела Василя. Видимо, они встретились в кишлаке, и он привез ее домой.
— Ну вот и мы! — весело крикнул Рустам, выбираясь из машины.
Василя, заметив Нину и Николая на топчане, расправила плечи, кивнула, и ее лицо озарила довольная улыбка. Мудрая женщина все поняла.
Нина сидела на топчане чуть расслабленно, но в ее улыбке было что-то новое — легкое, сияющее, как у девушки, только что получившей признание.
Николай рядом, чуть ближе, чем это обычно положено, — и глаза его не могли скрыть того спокойного счастья, которое редко приходит к мужчине в его возрасте.
Василя не сказала ни слова, лишь улыбнулась уголками губ, как женщина, умеющая читать по лицам и движениям. Она знала: главное случилось. Они теперь пара. Они муж и жена.
Рустам тем временем поставил машину под навес, шумно умылся у кранчика, с удовольствием плеснув себе на лицо холодной воды, и, обтираясь полотенцем, крикнул:
— Ну что, садимся, а? Я весь день в разъездах, проголодался! Что на ужин, мама?
— Маставу с Ниной-апой готовили, — живо отозвалась Василя.
Нина замахала руками:
— Что ты, что ты! Рустам, не верь ей! Я только все почистила. Василя сама тут колдовала.
Все рассмеялись.
— Приготовить продукты к стряпне — это тоже важно. Руки должны быть добрые, — отметил Коля.
Нина инстинктивно взглянула на свои руки и прошептала:
— Обычные руки.
— Волшебные, — шепнул Коля.
Нина опустила голову:
— Ну, Коль…
Вскоре все четверо собрались за низким столом. Василя деловито разложила лепешки, поставила салат:
— Коля-ака… — обратилась она к Николаю.
Он будто очнулся от полудремы, взял лепешку, поломал привычным движением.
Рустам, откусив кусочек, заговорил с воодушевлением:
— Коля-ака, дело движется! Я достал деталь для Саида, и для своей машины тоже прихватил. Завтра можете начинать у Саида, потом я на очереди.
Коля слегка откинулся назад, и на его лице появилось сосредоточенное выражение, которое Нина успела узнать:
— Значит, завтра я весь в работе, — сказал он тихо, но твердо. — Утром пораньше и начну, до вечера…
Нина поняла, что он доволен.
Рустам кивнул, а Василя украдкой снова глянула на Нину. Та опустила глаза, но улыбка на ее лице все равно оставалась — светлая, юная.
На стол Василя поставила касушки, от которых тут же пошел густой аромат — пряный, терпкий, с легкой кислинкой томатов и нежной сладостью обжаренного лука. Внутри дымилась густая мастава: рис, кусочки картофеля и моркови, мягкое мясо, зелень кинзы и укропа, петрушки с щепоткой сушеной мяты.
— Это мастава, — сказала Василя, улыбаясь. — У нас ее часто готовят, особенно когда вечер прохладный. Вкусно, сытно, легко. У меня свой рецепт. Наши не кладут мяту, а меня бабушка-соседка научила. С тех пор всегда добавляю и вспоминаю Карину-апу.
— Как Карину? — удивилась Нина, точно зная, что это армянское имя.
Василя махнула рукой:
— Ой, да у нас же интернациональный кишлак. Кого только не было! Это сейчас разъехались… — женщина покачала головой. — А Карину-апу Ойбек-ака из армии привез.
Нина осторожно поднесла ложку ко рту. Первое впечатление — горячее, обволакивающее тепло, будто само солнце кишлака растаяло в этой чашке, которую местные называют каса.
Потом пришел вкус: нежный, чуть кисловатый от помидора, но сдобренный сладостью овощей и легкой остротой специй. Рис был мягким, но не разваренным, мясо таяло во рту, а свежая зелень придавала неожиданную легкость и пикантность. Мята вписалась идеально. Ее не было слышно, но присутствовала некая свежесть.
Нина закрыла глаза, и на лице ее проступила улыбка, почти детская, удивленная.
— Господи… как же это вкусно, — прошептала она, не удержавшись. — Я никогда такого не пробовала. Ни в Москве, ни где бы то ни было… У нас не готовят.
— Готовят, — рассмеялась Василя, — места надо знать.
Николай смотрел на Нину с нежностью: ему было радостно, что она смогла вот так — с искренним восторгом — принять этот простой ужин в узбекской семье, как принял когда-то он.
Василя довольно кивнула:
— Вот видите, Нина-апа, — у нас еда простая, но душа в ней. Обед на костре — это совсем другое. Сейчас на берегу коттеджи понастроили. У некоторых нет очага, только на плите готовят, — Василя покачала головой, — многое теряют. Дух нашего края теряют. Он в каждом блюде, в каждой лепешке. Стены дома не пускают дух, на улице надо, на живом огне, на дровах.
Нина снова зачерпнула ложку маставы, уже с нетерпением, будто боялась потерять хоть каплю этого неожиданного счастья. И снова прикрыла глаза и чуть покачала головой в восхищении. Все с радостью понимали, что ей нравится. Рустам даже крякнул от удовольствия, что русская тетушка оценила их кухню.
…Когда ужин подходил к концу, Рустам отодвинул касушку и предложил:
— Ну что, Коля-ака, пойдем покурим?
Они вдвоем поднялись и отошли к забору, где росли сливы.
Мужчины молчали какое-то время, затягиваясь, а потом разговор сам собой свернул к делу — к машине, к завтрашней работе, к деталям, которые Рустам успел достать.
…А за столом остались Нина и Василя. Они неспешно собирали посуду, готовили стол к чаю. Василя, взглянув на Нину, вдруг улыбнулась той своей ясной улыбкой, в которой было больше понимания, чем слов:
— Коля-ака хороший мужчина. Все правильно, Нина-апа. Все правильно. Живите в нашем домике. Баракалла.
Слово это прозвучало особенно весомо, словно печать одобрения и благословения.
Нина улыбнулась, но все же тихо переспросила, будто боясь упустить оттенок чужой речи:
— Василя… а что значит это ваше слово… баракалла?
Василя чуть наклонила голову и мягко, как объясняют детям или близким людям, сказала:
— Это значит — молодец, правильно делаешь. Но не просто похвала. Это будто благословение: «так держать, пусть будет счастье».
Нина слушала и чувствовала, как от этого короткого слова, такого звонкого и теплого, внутри распрямляется и становится светло — словно ее приняли в круг, где она теперь своя, не чужая.
…Дым у забора поднимался сизыми струйками, смешиваясь с запахами кишлака. Николай, потупив глаза, чуть помолчал, потом, словно решившись, проговорил:
— Рустам… ты знаешь… мы с Ниной…
Он смутился, слова будто застряли в горле.
Рустам сразу понял и, легко положив руку на плечо Коле, сказал просто и спокойно:
— Коля-ака, мама мне уже сказала. И я рад за вас.
Николай поднял глаза, в которых еще было сомнение:
— Так ты… так ты не против?
Рустам обнял Николая как отца:
— Я рад за вас, Коля-ака. Что вы! Думаю весь кишлак одобрит. Вы же знаете, слухи быстро плывут у нас.
В его словах не было ни тени сомнения, только открытое сердце и настоящая поддержка.
Вечер становился тише, воздух пах вкусно, пряно. Николай затянулся, выпустил дым, проговорил:
— Рустам… спасибо.
Опять затянулся, пряча глаза в сизом дыме. Губы его чуть дрогнули — будто хотел сказать еще что-то, о том, что Нина не останется здесь навсегда, о том, что сердце уезжает труднее, чем тело… но эти слова не шли.
Зачем сейчас думать о том, что когда-то это кончится? Сейчас все только начинается.
Николай тяжело вздохнул, будто скинул с плеч лишнее:
— Пойдем, — сказал он, — чай стынет, а женщины ждут.
Рустам улыбнулся и кивнул. Они пошли обратно к топчану.
Татьяна Алимова