Дарья Десса. Повесть "Бег за истиной"
Глава 9
Вечером, когда Настя вернулась со смены, сразу почувствовала неладное, стоило только переступить порог и оказаться внутри дома. Уставшая, с сумкой через плечо, она поднялась по лестнице, где пахло привычно и до боли знакомо: внизу кто-то варил куриный суп, из соседней квартиры тянуло стиральным порошком, а между этажами витала сухая, тягучая пыль. Всё это было частью их маленького мира, московского подъезда, в котором каждый звук и запах узнавался на расстоянии. Но за дверью их с Викой квартиры стояла другая тишина. Тишина не обычная, не домашняя, когда просто никто не говорит, – а тяжёлая, вязкая, давящая на грудь, от которой сразу хочется насторожиться.
Обычно Вика хоть чем-то заполняла пространство: болтал телевизор или играла аудиоколонка на кухне, в электрическом чайнике закипала вода, что-то потрескивало на сковороде, хлопали дверцы шкафчиков, лилась вода из крана. А сегодня – ничего. Пустота.
Настя толкнула дверь, вошла и остановилась, будто налетела на невидимую стену. В комнате, в полумраке, сидела Вика. На диване, неподвижная, как чужая, как брошенная кукла, из которой вынули душу, а тело забыли убрать. Она не шевельнулась, даже головы не повернула на звук шагов. Только руки – бессильно упавшие на колени, только мёртвое, осунувшееся лицо, словно всё живое вытекло из него в один миг.
– Вика… – голос Насти дрогнул, сорвался на испуг, будто ребёнок зовёт мать во сне, – Вика, что с тобой?
Подруга медленно подняла глаза. И Настя отшатнулась внутренне, потому что в этих глазах не было ничего человеческого. Только провал, бездонный, чёрный, как яма. Девушке вдруг стало страшно – так страшно, что туда можно провалиться и уже не выбраться никогда. Губы подруги дрогнули, словно она впервые за день вспомнила, как говорить. И слова прозвучали глухо, будто из глубины колодца, как будто звук должен был пройти через толщу земли:
– Настя… папа погиб. Мы теперь одни.
Три слова. Словно нож прошёл сквозь сердце. Настя почувствовала, как ком подступает к горлу, как холод бежит ледяным ветерком по коже. Механически села рядом и даже не успела подумать – просто в следующий миг Вика захлебнулась рыданиями. Из неё вырвался крик, не похожий на человеческий, горький, безысходный, животный. И, словно ребёнок, она рухнула Насте на плечо, цепляясь, как за последнюю опору. Её тело дрожало, дыхание сбивалось, слёзы текли без конца, пока не казалось: в этих слезах растворяется сама Вика, смывается всё, что ещё связывало её с миром.
Настя прижала подругу крепко, так, будто спасала от падения в пропасть. Гладила по спутанным волосам, по холодным плечам, шептала сквозь собственные слёзы:
– Всё будет, Вик. Всё будет. Слышишь? Мы живы. У нас есть работа, есть крыша над головой. Я рядом. Я не дам тебе пропасть.
Её голос был мягким, но в нём звенела та суровая, упрямая решимость, что рождается только тогда, когда выбора нет. Женская, простая, вечная сила – из той, что держала веками целые дома и семьи.
Первые дни после похорон, на которые они даже не смогли поехать, чтобы не оказаться снова в центре внимания тех страшных людей, слились для Вики в густой, удушливый туман. Она вставала по будильнику, механически одевалась, шла на работу, садилась за стол. Коллеги что-то спрашивали, приносили бумаги, а она кивала, расписывалась, отвечала односложно. И только вечером, возвращаясь домой, вдруг осознавала: весь день прошёл, а она не помнит ни одного движения. Как будто тело ходило, дышало, двигалось – а сама в это время проваливалась куда-то внутрь себя.
Мир потерял краски. Все звуки звучали глухо, будто через ватный слой. Даже еда перестала существовать. Чашки с чаем оставались недопитыми, хлеб черствел в хлебнице. Иногда Настя буквально ставила перед подругой тарелку, садилась напротив и смотрела, пока Вика делает несколько механических глотков супа. Без вкуса, без чувства.
Чтобы удержать ее от окончательного падения в пропасть отчаяния, Настя говорила без конца. О чём угодно: о том, что сказала уборщица на работе, что соседка снова ругается с мужем, что в кино вышел новый фильм. Вика сначала ненавидела эту болтовню, раздражалась, хотела крикнуть, чтобы Настя замолчала. А потом поняла: если бы не эти слова, не этот непрерывный поток звуков, она бы давно растворилась в своей пустоте.
Ночами приходили сны. Отец снился живым: он шёл навстречу, звал её, протягивал руку – и в ту же секунду падал, исчезал. Вика вскакивала, хваталась за горло, задыхаясь от крика. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот разорвётся. Тогда Настя приходила, садилась рядом и просто держала её за руку до утра. Молча. Без слов. Потому что слов не хватало.
Так шли недели. Потом месяцы. Постепенно Вика научилась снова дышать. Иногда улыбалась – сначала натянуто, как маску надевает, потом чуть теплее. Но в её глазах навсегда поселилась тень. Та тень, которую не прогонит время. Она стала её частью, как шрам, который уже не сотрётся.
***
Прошло три года. Москва, как и прежде, гудела и ревела: пробки, троллейбусы, люди в метро с одинаковыми лицами, бесконечные толпы повсюду. Город жил своим равнодушным грохотом. Ему было всё равно на чужую боль. И в этой гулкой, безжалостной столице жила Даша – так теперь называли Вику коллеги.
Она по-прежнему работала в транспортной компании, за тем же столом. Не сделала ни шага вверх, но и не упала вниз. Просто застыла. Жила в своей маленькой однокомнатной квартире, где капала вода из крана и тикали старые часы на стене. Там было тихо, там было безопасно. Там никто не мог ранить.
И всё же одиночество становилось липким, душным. По вечерам, когда за окном темнело, а неон вспыхивал красными и зелёными буквами, Даша сидела на кухне с кружкой чая и смотрела в окно. И думала: жизнь идёт где-то рядом, в чужих квартирах, на чужих кухнях. Люди смеются, спорят, мирятся, рожают детей. А она словно стоит на перроне и смотрит, как мимо проносятся поезда. Поезда чужой жизни. И ни в один не садится.
Мужчины рядом с девушкой не задерживались. Их взгляды, улыбки, попытки заговорить отражались от неё, как от холодного стекла. Она не могла впустить никого, потому что близость означала риск. А риск – новую потерю. И Даша знала: второй удар она не переживёт.
Настя – теперь уже Татьяна – изменилась. Встретила мужчину. Простого, доброго, с руками в мозолях и взглядом прямым, как степная дорога. Он приехал из маленького дальневосточного города, где жизнь суровая, но честная. В нём не было хитрости, не было фальши. И Татьяна полюбила его так, как любят впервые: без остатка, всем сердцем.
Они поженились. Появился сын. Татьяна писала Даше длинные электронные письма – тёплые, живые, как дневник. В каждом письме – её радость, усталость, забота. Она делилась каждой мелочью: как муж починил кран, как малыш впервые улыбнулся, как они поссорились из-за ерунды и через минуту уже смеялись. И вот в последнем письме сообщила: «Я хочу, чтобы ты стала крёстной нашего сына».
Даша приехала. Она оказалась в доме семьи мужа Татьяны. Там были люди простые, шумные, с обветренными лицами и грубыми руками. Они говорили громко, спорили до хрипоты, потом обнимались и смеялись. Мужики после чарки отпускали грубоватые, но искренние шутки. Женщины хлопотали на кухне, переговаривались о детях, о хлебе, о работе.
Даша сидела среди них и вдруг ощутила чувство, которое раньше гнала прочь. Зависть. Жгучую, тугую зависть. Эти люди жили бедно, не видели больших городов, их жизнь была тяжёлой – и при этом ясной. Они знали, ради чего просыпаются утром: ради семьи, ради дома, ради тех, кто рядом. И в этом была их сила, их правда.
Татьяна держала на руках младенца. Лицо её сияло, в глазах не осталось той пустоты, что когда-то. Она обрела свой дом, своё счастье. А Даша… оставалась чужой. Не могла переступить через невидимую стену, которую сама же построила. Страх держал её. Она жила осторожно, словно каждый шаг мог оказаться пропастью. Жизнь её была безопасной. Но пустой. И всё же, глядя на Татьяну, на ребёнка, на эту простую шумную семью, в сердце девушки иногда поднималась едва слышная мысль: может быть, когда-нибудь и она решится. Найдёт силы. Снова начнёт жить не только для того, чтобы дышать, но и для того, чтобы любить.
Когда-нибудь. Не сейчас. Не завтра. Но – однажды.
Так шли дни за днями, и Дарья радовалась этим дням. Они олицетворяли спокойствие. Никто не планирует твое убийство, не надо никуда бежать. Она перестала просыпаться среди ночи от своего крика и сжатых до боли кулаков. Никто не знает, сколько бы длилось эта благословенная пора.
***
Новый год подкрался как-то буднично, почти незаметно. Всё то же самое, что и каждый раз: корпоратив в арендованном ресторане, искусственная ёлка в углу, шутливый Дед Мороз и Снегурочка, уставшие до чертиков повторять заученные фразы. И большой мешок подарков, где к каждому скотчем приклеена бумажка с именем одаряемого, без единой капли волшебства. Всё это уже не радовало, не удивляло. Но традиция жила.
Ресторан снимали сразу несколько фирм. Зал был просторный, с белыми скатертями, гирляндами на стенах и лёгким запахом мандаринов, смешанным с винными парами. Многие из гостей знали друг друга и до праздника, поэтому шум поднялся сразу: смех, восклицания, звон бокалов. Начальство, как водится, припозднилось, дав возможность подчинённым самим поправить сервировку, докупить фрукты, ещё бутылку шампанского или водки. Даша в этом участвовала с каким-то странным удовольствием. Пускай мелочь, но это отличало праздник от формального застолья: был в нём какой-то общий труд, суета, создающая ощущение причастности.
Потом пошли поздравления. Начальники, наконец появившиеся, говорили дежурные слова, раздавали грамоты и подарки из мешка Деда Мороза. Все хлопали, переглядывались, отпускали шуточки. Кто-то уже подливал себе второй бокал, кто-то жадно ел оливье. Разговоры текли о работе, о политике, о скидках в магазинах – обо всём и ни о чём. Музыка становилась громче, заигрывал живой ансамбль, и часть зала освободили под танцпол. Именно там у Дарьи и случилось то, чего она никак не ожидала.
К ней подошёл Максим. Директор одной благотворительной фирмы, высокий, статный, с лёгкой сединой на висках, которая не старила, а придавала благородство. Он всегда был одет со вкусом, аккуратен, и главное – в его взгляде было что-то особенное, уверенное, спокойное, незаигранное.