Виктория всегда знала, что у её свекрови, Людмилы Григорьевны, была одна всепоглощающая, иррациональная и порой совершенно нелепая страсть — любовь к халяве. Эта страсть была не просто милой причудой пожилого человека, а целой жизненной философией, из-за которой в доме её сына и невестки регулярно случались мелкие и крупные неприятности. Но тот субботний день, начавшийся с пронзительного звонка в дверь, перевернул всё с ног на голову. Этот день стал точкой невозврата, после которой тихая, глухая война переросла в открытое, изматывающее сражение.
Курьер, молодой парень с усталыми глазами, протянул огромную, кричаще-золотую коробку, перевязанную пышным фиолетовым бантом.
— Распишитесь, — равнодушно бросил он, уткнувшись в свой планшет.
Виктория с недоумением оглядела посылку. Она ничего не заказывала. Эдик, её муж, тоже. Он как раз вышел из спальни, протирая глаза, и замер на пороге, увидев в руках жены гигантский ящик.
— Это ещё что за сокровище? Опять мамины штучки? — сонно пробормотал он, но в его голосе уже слышались знакомые нотки обречённости.
И словно по команде, из гостиной, где она смотрела утреннее ток-шоу, выплыла сама Людмила Григорьевна. Её лицо, обычно поджатое в выражении вежливого недовольства, сияло неподдельным триумфом.
— Моё! Это мне! Витенька, ставь на стол, не урони! Осторожнее! — засуетилась она, оттирая невестку от посылки, словно та была сделана из тончайшего фарфора. — Я в розыгрыше участвовала, в журнале! «Секреты вечной молодости»! И вот, выиграла! Главный приз!
Она с благоговением провела рукой по блестящей поверхности коробки.
— Набор элитной швейцарской косметики! Представляете? На сто пятьдесят тысяч рублей! Мне просто так, за удачу! — Её голос звенел от гордости.
Эдик подошёл ближе, с сомнением почесал затылок.
— Мам, какая ещё швейцарская косметика? Ты же знаешь, бесплатный сыр только в мышеловке. Что за журнал?
— Ой, да что ты понимаешь, сынок! — отмахнулась Людмила Григорьевна, уже разрывая упаковку с хищным блеском в глазах. — Это для избранных! Для тех, кому везёт! А не для таких скептиков, как вы с Викой. Вы только и знаете, что деньги транжирить, а я вот — умею получать подарки от судьбы!
Внутри коробки, на ложе из фиолетового бархата, покоились многочисленные баночки и флаконы с золотыми крышечками, обещавшие немедленное омоложение, сияние кожи и избавление от всех морщин разом. Виктория взяла в руки одну из баночек. Тяжёлое стекло, вычурный дизайн, но что-то в этом всём было подозрительно аляповатым, как дешёвая бижутерия, пытающаяся сойти за ювелирное изделие. Никакого знакомого бренда. Название, написанное витиеватыми буквами, ей ни о чём не говорило.
— Людмила Григорьевна, а вы уверены, что это безопасно? — осторожно спросила она. — Может, стоит сначала почитать отзывы в интернете? Состав какой-то странный…
Свекровь метнула на неё испепеляющий взгляд.
— Отзывы? Состав? Вика, не смеши меня! Это элитная косметика, её не обсуждают в твоих интернетах! Её используют молча и наслаждаются результатом! Тебе просто завидно, что не тебе такой подарок достался! Вечно ты во всём видишь подвох!
Эдик попытался разрядить обстановку.
— Ну, мам, Вика просто беспокоится. Давай хоть посмотрим, что там пишут.
Но Людмила Григорьевна уже ничего не слышала. Она, как ребёнок, получивший долгожданную игрушку, обнимала свои сокровища, предвкушая, как завтра же явится на встречу с подругами и сразит всех наповал своей неземной красотой. Она уже видела завистливое лицо Раисы Ивановны и слышала восхищённый шёпот Тамары Павловны. Этот триумф стоил того, чтобы проигнорировать все разумные доводы.
Вечером, перед сном, Виктория снова попыталась воззвать к голосу разума.
— Эдик, ну поговори ты с ней. Я нашла эту фирму. Куча негативных отзывов. Люди пишут про жуткие аллергии, про химические ожоги. Это какая-то дешёвая подделка, которую втюхивают пенсионерам под видом «выигрыша». Они потом звонят и требуют деньги за пересылку или ещё за что-то.
Эдик устало вздохнул. Он был зажат между двух огней, и эта позиция стала для него привычной.
— Вик, ну ты же знаешь маму. Если она что-то вбила себе в голову, её не переубедишь. Сейчас я ей скажу, что это подделка, — знаешь, что будет? Скандал на три часа. Что ты её унижаешь, что ты её радость последнюю отнимаешь, что мы её не любим и не ценим. Оно тебе надо? Да ничего не будет от одного раза. Намажется, поймёт, что ерунда, и выбросит.
— А если не поймёт? А если что-то случится?
— Да что там может случиться от крема? — отмахнулся он, утыкаясь в телефон. — Не драматизируй. Проехали.
Но Виктория не могла «проехать». Она чувствовала, как в груди зарождается ледяная тревога. Дело было не в креме. Дело было в этой слепой, упрямой жажде халявы, которая отключала у свекрови всякую способность к критическому мышлению. Она тащила в дом всё, что давали «бесплатно» или с огромной скидкой: уродливые вазы с презентаций сомнительных фирм, наборы ненужной посуды, которые прилагались к покупке чудо-пылесоса, тонны макулатуры в виде рекламных газет с купонами. Их дача медленно, но верно превращалась в склад этого барахла, которое нельзя было выбросить, потому что оно было «почти даром».
На следующее утро Людмила Григорьевна вышла к завтраку преображённой. По крайней мере, она так считала. Её лицо блестело от плотного слоя жирного крема, пахнущего чем-то приторно-химическим. Кожа под ним казалась неестественно натянутой и покрасневшей.
— Ну как? — с вызовом спросила она, поворачиваясь к Виктории. — Чувствуешь аромат роскоши? Кожа дышит, каждая клеточка поёт! А ты говорила — «отзывы»!
Виктория промолчала, с трудом проглотив комок в горле. Лицо свекрови выглядело так, будто его отполировали наждачной бумагой, а потом покрыли лаком. Ей хотелось крикнуть, заставить её немедленно всё это смыть, но она лишь поймала умоляющий взгляд Эдика: «Не начинай». И она не начала.
Беда пришла не сразу. Она подкрадывалась медленно, в течение двух дней. Сначала Людмила Григорьевна жаловалась на лёгкий зуд.
— Это клетки обновляются! Процесс пошёл! — уверенно заявляла она, с силой расчёсывая щёки.
Потом красные пятна, которые она пыталась замазать ещё более толстым слоем «чудо-крема», превратились в настоящие багровые бляшки. Кожа на лице опухла, глаза заплыли и превратились в щёлочки. Лицо стало похоже на страшную, отёкшую маску.
На третий день утром из комнаты свекрови раздался сдавленный вой. Виктория с Эдиком бросились туда. Людмила Григорьевна сидела на кровати перед зеркалом и плакала — тихо, страшно, по-стариковски, размазывая по опухшему лицу слёзы и какой-то желтоватый экссудат, сочившийся из воспалённой кожи.
— Что это… что со мной… — шептала она, не глядя на них. — Я… я ничего не вижу почти…
Зрелище было ужасающим. Эдик побледнел и схватился за телефон, чтобы вызвать скорую. Виктория, преодолев первый шок, бросилась на кухню за льдом и заваркой, чтобы сделать хоть какой-то компресс. В голове билась одна мысль: «Я же говорила. Я же знала». Но злорадства не было, был только страх.
Врач скорой помощи, пожилая усталая женщина, долго и неодобрительно качала головой.
— Острый аллергический дерматит, осложнённый химическим ожогом. Чем это вы, милочка, себя так разукрасили?
Людмила Григорьевна, стыдливо пряча лицо за полотенцем, что-то невнятно пробубнила про «швейцарский крем». Врач хмыкнула.
— Швейцарский, говорите? Ну-ну. Видали мы этот «швейцарский» крем. Вам в больницу надо, под капельницу. И к хорошему дерматологу потом, долго лечиться придётся. И не факт, что без последствий обойдётся. Рубцы могут остаться.
Слово «рубцы» прозвучало как приговор. Людмила Григорьевна завыла в голос, уже не сдерживаясь.
После её увоза в больницу в квартире повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Эдик ходил из угла в угол, бледный и злой.
— Надо же было такому случиться… Бедная мама…
Виктория молча убирала со стола, её руки тряслись.
— Я тебя предупреждала, Эдик. Три дня предупреждала.
Он резко остановился и посмотрел на неё тяжёлым взглядом.
— И что ты предлагаешь? Мне надо было силой у неё этот крем отобрать? Устроить скандал? Она бы сказала, что ты её нарочно унижаешь! Ты же знаешь её характер!
— Да, я знаю её характер! — взорвалась Виктория, и всё, что копилось в ней годами, вырвалось наружу. — Я знаю её характер лучше, чем ты! Я знаю, как она приносит в дом просроченные продукты из магазина, потому что «уценка»! Как она забирает с работы списанные, полусломанные стулья, забивая ими балкон! Как она заставила нас поехать на другой конец города за «бесплатным» саженцем яблони, который оказался сухой палкой! И всё это сваливается на меня! Разбирать, выбрасывать тайком, выслушивать упрёки, что я «неэкономная»! Этот крем — это не случайность, это закономерный итог её одержимости!
— Прекрати! — крикнул Эдик. — Мать в больнице, а ты её обсуждаешь! У тебя совсем сердца нет?
— Сердце? — горько усмехнулась Виктория. — А у неё есть сердце, когда она в очередной раз обесценивает мой труд? Когда она за моей спиной рассказывает подругам, какая я плохая хозяйка, потому что покупаю дорогой стиральный порошок, а не самый дешёвый, от которого у меня аллергия? Когда она передаривает мне на день рождения подарки, которые ей самой не подошли? Это всё звенья одной цепи, Эдик! Имя ей — тотальное неуважение! А её любовь к халяве — это просто самая яркая его черта!
Они кричали друг на друга долго, впервые за много лет не выбирая выражений. Они выплеснули всё: старые обиды, недомолвки, накопившееся раздражение. Эдик защищал мать, но в глубине души понимал, что Вика права. Виктория нападала, потому что её терпение лопнуло. Она больше не могла и не хотела быть понимающей, мудрой и тактичной невесткой.
Людмилу Григорьевну выписали через неделю. Отёк спал, но лицо было покрыто сухой коркой и уродливыми красными пятнами. Врач прописал ей целую гору дорогих мазей, уколы и строгую диету.
— Лечение будет долгим. «И дорогим», —сказал он на прощание Эдику. — Готовьте тысяч сто, а то и больше. И молитесь, чтобы пигментация не осталась на всю жизнь.
Дома свекровь была тихой и подавленной. Она молча сидела в своей комнате, отказывалась выходить даже на кухню и ни с кем не разговаривала. Виктория старалась быть нейтральной: готовила ей диетическую еду, оставляла лекарства на тумбочке. Она чувствовала себя виноватой, хотя и понимала абсурдность этого чувства.
Затишье длилось три дня. А потом Людмила Григорьевна, видимо, немного придя в себя и осмыслив ситуацию, перешла в наступление.
Она подкараулила Викторию на кухне.
— Значит так, — начала она тихо, но с металлом в голосе, глядя куда-то в стену. — Врач сказал, лечение дорогое. У меня пенсия сама знаешь какая. Так что вы с Эдиком будете всё оплачивать.
Виктория замерла с чашкой в руке.
— Что, простите?
— Что слышала, то и простите! — уже громче повторила свекровь. — Вы моя семья. Сын и невестка. Это ваш прямой долг — заботиться о моём здоровье. Я из-за чего пострадала? Из-за того, что хотела быть красивой, вам же приятнее было бы на меня смотреть! Я для семьи старалась!
От такой логики у Виктории потемнело в глазах.
— Людмила Григорьевна, вы пострадали не потому, что «старались для семьи». Вы пострадали, потому что намазали на лицо какую-то сомнительную химию, которую получили бесплатно! Вас предупреждали. И я, и Эдик. Вы никого не послушали. Почему мы должны теперь за это платить?
Лицо свекрови исказилось.
— Ах, вот ты как заговорила! Я так и знала! Это ты во всём виновата!
— Я?! — У Виктории перехватило дыхание.
— Ты! Ты сглазила! С самого начала каркала, как ворона: «гадость», «химия», «аллергия»! Накаркала! Тебе просто завидно было, что мне такой шикарный подарок достался! Ты специально негативную энергию послала! И вообще! Может, это ты мне в банку что-то подмешала, пока я не видела?!
Это было уже за гранью. Виктория поставила чашку на стол так резко, что чай расплескался.
— Вы в своём уме, Людмила Григорьевна? Обвинять меня в том, что я вам что-то подмешала? Да вы… вы переходите все границы!
— Это ты переходишь все границы! — визжала свекровь, забыв про свою болезнь и слабость. — Отказываешься матери помогать! Эдик, иди сюда! Сын! Посмотри, что твоя жена говорит!
В кухню вбежал встревоженный Эдик.
— Что случилось? Мам, тебе нельзя волноваться!
— Она… она… — рыдала Людмила Григорьевна, хватаясь за сердце. — Она сказала, что не даст ни копейки на моё лечение! Говорит, сама виновата, сама и лечись! И обвинила меня, что я халявщица!
Она мастерски смешала правду с откровенной ложью, выставив себя жертвой, а невестку — бездушным монстром. Эдик растерянно посмотрел на жену.
— Вика, это правда?
— Правда то, что я считаю, что мы не должны оплачивать последствия её осознанного выбора! — жёстко ответила Виктория. — А ещё твоя мама только что обвинила меня в том, что я ей в крем яд подсыпала! И сглазила! Ты считаешь это нормальным?
Эдик явно терялся. Он не хотел ссориться ни с матерью, ни с женой.
— Мам, ну зачем ты так… Вика бы никогда…
— А ты откуда знаешь?! — не унималась Людмила Григорьевна. — Ты с ней живёшь, ты её совсем не знаешь! Она меня ненавидит! Всегда ненавидела!
Она развернулась и, драматично шатаясь, побрела в свою комнату, бросив на прощание:
— Поговорю с сыном без тебя!
Вечером между супругами состоялся тяжёлый разговор.
— Вик, я тебя прошу, давай не будем доводить до греха. Ей и так плохо, — начал Эдик примирительно. — Ну что нам стоят эти деньги? Заработаем. Зато в доме будет мир.
— Мир? Эдик, ты не понимаешь. Дело не в деньгах. Дело в принципе. Если мы сейчас заплатим, мы признаем свою вину. Мы дадим ей понять, что она может творить любую дичь, а мы будем разгребать последствия. Сегодня — крем. Завтра она вложится в финансовую пирамиду, которая пообещает ей золотые горы «просто так», и мы будем её долги отдавать? Послезавтра она пустит в дом «соцработников», которые вынесут всё ценное? Где предел?
— Ты преувеличиваешь. Это всего лишь крем.
— Нет, это не всего лишь крем! — Виктория смотрела на мужа, и ей было отчаянно горько от того, что он её не понимает. Или не хочет понимать. — Это её жизненная позиция. «Мне все должны, а я никому ничего не должна». Она не сделала никаких выводов из случившегося! Она не раскаялась, не признала свою ошибку. Она нашла виноватую — меня! И теперь хочет, чтобы виноватая оплатила банкет. Я не согласна. Ни одной копейки из нашего семейного бюджета на это не пойдёт. У неё есть пенсия. Есть какие-то накопления, я знаю. Пусть платит сама. Это будет для неё лучшим уроком.
— Ты жестокая, — тихо сказал Эдик.
— Нет. Я просто устала, — так же тихо ответила она. — Устала быть для всех хорошей.
Следующие дни превратились в ад. Людмила Григорьевна развернула полномасштабную психологическую войну. Она демонстративно вздыхала каждый раз, когда Виктория входила в комнату. Она громко разговаривала по телефону с подругами, в красках расписывая, какая у неё бессердечная невестка, и как она, бедная, страдает, и как сын, подкаблучник, не может за неё заступиться. Она специально «забывала» принять лекарства, а потом жаловалась Эдику на плохое самочувствие, намекая, что это из-за отсутствия должного ухода.
Виктория держалась из последних сил. Она знала, что стоит ей дать слабину, и всё вернётся на круги своя. Она поймала себя на том, что начала ненавидеть возвращаться домой. Квартира, некогда бывшая её крепостью, превратилась в поле боя, пропитанное пассивной агрессией.
Однажды вечером она случайно услышала, как Эдик тихо говорит с кем-то по телефону в коридоре.
— Да, я понимаю… Да, я уже узнавал… Нет, Вике пока ничего не говори, она не поймёт… Я что-нибудь придумаю, мам, не переживай. Главное, ты лечись. Деньги найдём. Я всё решу. Просто нужно немного времени.
Виктория замерла за дверью, и холодная змея поползла по её спине. Он собирался сделать это за её спиной. Взять деньги из их общих сбережений, которые они откладывали на отпуск, и отдать матери. Втайне от неё. Он выбрал не её. Он снова выбрал маму.
Она не стала устраивать скандал. Она просто почувствовала внутри звенящую пустоту и холодную, как сталь, решимость. Она поняла, что бороться с ними обоими у неё нет ни сил, ни желания. Но и сдаваться она не собиралась.
На следующий день, когда Эдик был на работе, а свекровь спала в своей комнате, Виктория сделала то, чего никогда себе не позволяла. Она вошла в комнату Людмилы Григорьевны. На туалетном столике в беспорядке валялись тюбики с лечебными мазями. Рядом стояла та самая золотая коробка, которую свекровь почему-то не выбросила — видимо, как напоминание о былом несостоявшемся триумфе. Виктория открыла её. Внутри, под бархатной подложкой, лежал рекламный буклет. Она пробежала его глазами и нашла то, что искала — маленькую, почти незаметную сноску в самом низу страницы.
Вечером, за ужином, она была подчёркнуто спокойна. Людмила Григорьевна по привычке начала жаловаться на то, как дорого стоит один из тюбиков.
— Просто грабёж средь бела дня! За что такие деньги дерут!
Виктория подняла на неё глаза.
— Ну, вы же можете потребовать компенсацию.
Свекровь удивлённо замолчала. Даже Эдик оторвался от своей тарелки.
— Какую ещё компенсацию? — недоверчиво спросила Людмила Григорьевна.
— Материальную. И за моральный ущерб, — спокойно пояснила Виктория, доставая из кармана тот самый буклет. — Вот, смотрите. Тут внизу мелким шрифтом написано. «В случае возникновения непредвиденных реакций, компания обязуется возместить расходы на лечение при предъявлении чеков и медицинского заключения».
Она протянула буклет свекрови. Та вцепилась в него, её глаза забегали по строчкам. На её лице медленно расплывалось хищное, торжествующее выражение. Возможность не просто получить лечение даром, но ещё и «наказать» обидчиков, «содрать» с них деньги, полностью захватила её. Это было даже лучше, чем просто халява. Это была халява со вкусом мести.
— И правда… — прошептала она. — Адрес… телефон… Надо же…
Она вскочила из-за стола, забыв про ужин и болезнь, и поспешила в свою комнату — звонить, требовать, качать права.
Эдик с изумлением и облегчением посмотрел на жену.
— Вика, ты гений! Как ты это нашла? Это же всё меняет!
Виктория не ответила. Она просто смотрела на дверь, за которой скрылась её свекровь, и думала о том, что ничего это не меняет. Людмила Григорьевна не извлекла урока. Она просто переключилась на новую форму халявы. А её муж так и не понял глубины проблемы, обрадовавшись простому и быстрому решению.
Она знала, что компания-мошенник, скорее всего, уже испарилась, и свекровь ничего не добьётся. Её ждёт новое разочарование и новый виток злости. Но это будет потом. А сейчас у неё появилось несколько дней передышки.
Однако её спокойствие было недолгим. Через пару дней, поздно вечером, она снова услышала приглушённый разговор Эдика по телефону. Он стоял на балконе, думая, что его не слышат.
— …Да не волнуйся ты так, мам. Ну, не получилось с компенсацией, и чёрт с ними… Я же сказал, я решу вопрос… Да, нашёл уже один вариант, очень хороший… Спокойный район, рядом с парком, как ты и хотела… Нет, пока ничего ей не говори, зачем лишние скандалы? Сделаю всё тихо. Это будет сюрприз. Для всех…
Виктория стояла в тёмном коридоре, и комната поплыла у неё перед глазами. Спокойный район. Рядом с парком. Он не просто собирался дать ей денег на лечение. Он собирался купить ей квартиру. Втайне от неё. На их общие деньги...