Этот летний день на нашей базе отдыха начался с проблемы: по лугам ходили явно недоенные коровы, а их хозяин, Галимжан, спал непробудным сном в своей казарме. Тридцатилетний, гладкий и загорелый до черноты, он лежал на койке, как бревно, и на все попытки растолкать его лишь невнятно мычал. Под.лец.
А ведь еще он любил рассуждать о вреде молока! Хотя его собственный отец, бодрый семидесятилетний старик, которого мы звали «абрек», был тому живым опровержением. Сидел на коне — султан султаном! Говорили, женился он раз девять. Жены сбегали, оставляя детей, а он сам вырастил четверых. Но в тот день абрека дома не было, и решать вопрос с коровами было некому.
Выручила местная старушка: «Надо вымя тёплой водой обмыть да хлеба ей принести, тогда подоить можно будет». Дело за малым — только я с детства коров побаиваюсь: в памяти навсегда остался бычок, который в детстве катал меня по земле меж своих рогов.
Я нагрела воды, принесла полбуханки. Корова — крупная, в черно-белых пятнах, с рогами-короной — подошла, съела угощение, водой запила. Мы с подругой Надей Шиковой, взрослые тётки, заманили её в сарай. Надя села доить, а у коровы молоко не шло, лишь тонкие струйки. А у Нади от страха руки тряслись, как листья на осине.
Пришлось снова идти будить хозяина. Еле растолкала. Он поднялся, матерится на весь двор по-русски — и о чудо! Корова, заслышав его привычную брань, будто пробку вынула: струи тут же потянулись толщиной в карандаш.
Галимжан, бурча, выпроводил нас из сарая и быстро справился сам. Шёл он обратно с ведром, размером с добрую бадью, а густое молоко так и плескалось через край.
Стоял тот особый, чистый миг после дождя. Воздух был до того звонкий и свежий, что им невозможно было надышаться. Умытые берёзы блестели на солнце, а соловьи выводили свои сложные трели. Петровна, местная отдыхающая с двадцатилетним стажем, позже рассказала мне, что умолкают они только тогда, когда садятся выпаривать птенцов. Петровна, хрупкая женщина, в шестнадцать лет, во время войны, проходила практику от техникума на паровозе — кидала уголь в топку. Спала там же, на полу, подстелив свой ватник. История её жизни, как и история отца, вернувшегося с фронта без ноги, известна мне по этим летним беседам.
Отдыхали мы тут компанией — страховые агенты, бывшие коллеги. Галимжан, завидев двух помоложе, тут же преобразился: усадил их на лошадь. Те проехали метров двести до леса, а повернуть обратно не сумели и кричали, будто их режут. Галимжан пустился их выручать, запрыгал козлом — настоящий джентльмен при дамах. Таким он умел быть, несмотря на пройденную в юности «школу жизни» за решёткой.
В другой раз мы с Таней, одной из тех смешливых наездниц, пошли под вечер за грибами, да немного заплутали. В лесной глуши перешли речку по шаткому мосточку, а возвращаться пришлось по железнодорожному мосту на головокружительной высоте — чего я панически боюсь.
Галимжан встретил нас, пожалел, что заблудились, и пригласил к себе. Там я сразу прильнула к банке с молоком — такого вкусного я больше не встречала никогда: четверть объёма банки занимали густые, жирные сливки. Его коровы паслись на ягодных полянах прямо у дома, оттого и молоко было волшебным.
Я в те годы варила по сорок литров варенья из лесной клубники — дети обожали. Хвостики никогда не обрывала, дело это муторное, да и вычитала в журнале, что с травой варенье полезнее.
В тот вечер у Галимжана было сварено мясо, говяжий язык. Таня уплетала его с удовольствием, а хозяин подкладывал ей лучшие кусочки. Как было не ухаживать за такой красавицей: лет тридцати, темно-русые волосы, белая кожа и светлые, голубые глаза.
И вот от этой самой красавицы муж ушёл к многодетной продавщице из киоска, которая в пьяном угаре, его и уби.ла ножом. Ей, конечно, ничего за это не было — дети же. Что этим мужикам нужно? Непонятно.
Многое пришлось пережить в ту перестройку… Она шла по стране своим ходом.
***