Я всегда считала, что моим детям несказанно повезло. У них была бабушка, Тамара Павловна, которая, казалось, сошла со страниц доброй детской сказки. Моя свекровь. Каждое воскресенье превращалось в маленький праздник. Её дом, старая квартира с высокими потолками, всегда пах свежей выпечкой и чем-то неуловимо уютным, запахом старых книг и лаванды из маленьких мешочков, разложенных в шкафах. Она встречала нас на пороге, всегда с идеальной укладкой и в нарядном домашнем платье, и её объятия были крепкими, настоящими.
— Мои золотые! — ворковала она, прижимая к себе восьмилетнего Лёву и пятилетнюю Майю. — Бабушка так соскучилась!
Игорь, мой муж, просто светился от счастья. «Видишь, — говорил он мне, когда мы ехали обратно, — как им хорошо с ней. Мама в них души не чает». Я и не спорила. Я сама выросла без бабушек и дедушек и радовалась, что у моих детей есть этот островок безусловной любви и обожания. Она заваливала их подарками, пекла их любимые пирожки с вишней, читала им вслух длинные истории, которых я и сама не знала.
Я оставляла их у неё утром в воскресенье, а сама занималась домашними делами, ходила по магазинам, или просто наслаждалась парой часов тишины. Это был наш с Игорем ритуал. Он отвозил детей, я их забирала вечером. Возвращались они всегда немного уставшими, но довольными, с пакетами гостинцев и новыми игрушками. Я целовала их в макушки, пахнущие бабушкиными духами, и чувствовала благодарность. Мне казалось, что наша семейная система идеальна. Гармония. Полное доверие.
Как же я ошибалась. Как слепа я была.
Первый тревожный звоночек прозвенел так тихо, что я его почти не услышала. Это был обычный воскресный вечер, я приехала за детьми. Они выбежали ко мне, но Майя, моя маленькая прилипала, которая обычно с разбегу прыгала мне на шею, почему-то замерла на полпути. Она посмотрела на меня, потом на бабушку, стоявшую в дверях, и как-то неуверенно ко мне подошла. Я наклонилась, чтобы обнять её, но она лишь неловко прижалась щекой к моему бедру и отстранилась.
— Что такое, солнышко? Устала? — спросила я, заправляя ей за ухо выбившийся локон.
— Бабушка сказала, что ты очень устаёшь от нас, — тихо пробубнила она, глядя в пол. — И что тебя не надо лишний раз дёргать.
Я выпрямилась и посмотрела на свекровь. Она улыбалась своей обычной лучезарной улыбкой.
— Дети, они же всё понимают, Анечка, — сказала она мягко. — Видят, как ты крутишься всю неделю. Я им просто объясняю, что маму надо беречь.
Звучало как забота. Логично. Правильно. Но что-то внутри меня царапнуло. Почему она говорит им это? Я никогда не жаловалась при них на усталость. Я всегда жду их, всегда рада их объятиям. Зачем говорить им, чтобы они меня «не дёргали»?
Я отмахнулась от этой мысли. Наверное, я просто себя накручиваю. Она же из лучших побуждений. Всю дорогу домой Майя молчала и смотрела в окно, а на мой вопрос, как прошёл день, лишь коротко ответила: «Нормально». Это было так на неё не похоже.
Потом такие «звоночки» стали появляться всё чаще, превращаясь в настойчивый набат, который я уже не могла игнорировать. Началось с мелочей. С еды. Я готовила на ужин запеканку, которую Лёва всегда обожал. Он поковырял её вилкой и отодвинул тарелку.
— Не буду, — заявил он.
— Лёв, ну что такое? Ты же любишь.
— Бабушка говорит, что в покупном твороге одна химия. Она делает запеканку только из деревенского, который ей специально привозят. Вот у неё — вкусно. А это есть нельзя.
Меня словно ледяной водой окатили. Я покупала творог в лучшем магазине в нашем районе, всегда свежий, самый дорогой.
— Лёва, это очень хороший творог, — попыталась я объяснить спокойно. — И бабушка не всегда…
— Нет! — перебил он меня. — Ты просто не разбираешься! Бабушка сказала, что вы, молодые, кормите детей чем попало, а потом удивляетесь, почему они болеют!
Он повторил это с такой взрослой, обличительной интонацией, что я замерла. Это были не его слова. Это был голос Тамары Павловны, звучащий из уст моего восьмилетнего сына. Игорь попытался вмешаться, сказать, что Лёва не должен так разговаривать с матерью, но сын уже надулся и ушёл в свою комнату. Вечером я попыталась поговорить с мужем.
— Игорь, ты слышал, что он сказал? Твоя мама настраивает их против меня. Она говорит им, что я кормлю их отравой!
— Ань, ну перестань, — устало вздохнул он. — Ты преувеличиваешь. Мама просто очень щепетильна в вопросах здоровья. Она и меня так в детстве воспитывала. Она не хотела тебя обидеть, просто поделилась своим мнением с внуком.
— Поделилась мнением? Игорь, он назвал мою еду невкусной и вредной. Он повторил её слова точь-в-точь!
— Ну и что? Дети как губки, всё впитывают. Не бери в голову.
Не бери в голову. Легко сказать. Я чувствовала, как между мной и детьми медленно, но верно вырастает стена. Её кирпичики были сделаны из «бабушка сказала», «а вот бабушка делает не так», «бабушка лучше знает». Мой авторитет таял на глазах. Любое моё замечание или запрет стали вызывать у Лёвы протест.
— Почему нельзя ещё полчаса поиграть в планшет? Бабушка разрешает играть, сколько я хочу! Она говорит, что так развивается мозг!
— Мы договорились, двадцать минут в день.
— Ты просто жадная! Бабушка бы мне разрешила!
Майя стала более замкнутой. Она перестала делиться со мной своими детскими секретами. Раньше она прибегала ко мне и щебетала без умолку обо всём на свете: что сказала воспитательница в садике, с кем она поссорилась, какой мультик посмотрела. Теперь на все мои вопросы она отвечала односложно. Но я видела, как она часами шепчется с бабушкой по телефону, который Тамара Павловна подарила ей на день рождения, несмотря на мою просьбу этого не делать. «Это наш с бабулей секретик», — говорила Майя, пряча телефон, когда я входила в комнату.
Мои дети. Мои собственные дети, и у них от меня секреты с ней.
Однажды я убиралась в детской и нашла альбом Майи с рисунками. Она всегда любила рисовать нашу семью. Я с улыбкой открыла его, ожидая увидеть привычные каракули — четыре фигурки, держащиеся за руки под большим жёлтым солнцем. Но то, что я увидела, заставило моё сердце сжаться. На листе была нарисована большая, нарядная женская фигура в центре — бабушка. Она держала за руки Лёву и Майю. Рядом с ними стоял большой и улыбающийся папа. А с самого края листа, почти у самого обреза, была нарисована крошечная, серая, почти бесцветная фигурка. Под ней было коряво написано «мама». У этой мамы не было улыбки. Она стояла одна.
Я смотрела на этот рисунок, и слёзы сами потекли из глаз. Это было не просто детское творчество. Это было отражение мира моего ребёнка. Мира, в котором я стала маленькой, серой и незначительной. В котором всё тепло, все краски, вся радость исходили от другого человека. От неё. Она не просто баловала их. Она планомерно, методично вытесняла меня из их сердец, занимая моё место. Она переписывала их реальность, в которой хорошей, любящей и заботливой была только она. А я… я была функцией. Та, что кормит «химией», ограничивает развлечения и вообще «очень устаёт».
Я показала рисунок Игорю. Он долго молчал, хмурился.
— Ну, это просто рисунок, Ань… Может, ты в тот день была в сером платье?
— Игорь, посмотри на размер! На эмоции! Она нарисовала меня отдельно от всех! Маленькой!
— Я поговорю с мамой, — наконец сказал он, но я видела в его глазах, что он всё ещё не верил в худшее. Он не хотел верить.
На следующей неделе, после очередного визита к свекрови, Лёва вернулся с дорогим конструктором, о котором давно мечтал. Я знала, что он стоит немалых денег, и мы с Игорем договорились подарить его на Новый год.
— Бабушка купила! — гордо заявил он. — Она сказала, что нечего ждать праздника, если можно порадовать ребёнка сейчас. Не то что некоторые.
Он многозначительно посмотрел на меня. Фраза «не то что некоторые» ударила меня как пощёчина. Это был не просто подарок. Это был акт демонстративного превосходства. «Я могу дать им то, в чём вы им отказываете. Я лучше вас».
В тот вечер, укладывая детей спать, я услышала, как Лёва шепчется с Майей. Я приоткрыла дверь.
— ...ты главное помни, маме не говори, — говорил он. — Бабушка сказала, это будет наш главный секрет. Если она узнает, она очень расстроится и не будет нас больше так любить.
Боже мой. Она шантажирует их любовью. Своей и моей.
Я закрыла дверь, и у меня затряслись руки. Всё. Хватит. Я больше не буду сомневаться в себе. Я не параноик. Против моих детей, против моей семьи ведётся тихая, подлая война. И я должна это остановить. Прямо сейчас.
В следующую субботу я сказала Игорю, что плохо себя чувствую и попросила его самого отвезти и забрать детей. Он согласился. Весь день я ходила по квартире как в тумане. Я знала, что должна что-то предпринять, но не знала что. Прямой разговор с Тамарой Павловной ни к чему бы не привёл — она бы всё отрицала, выставив меня сумасшедшей ревнивицей. Разговор с Игорем снова зашёл бы в тупик. Мне нужны были доказательства. Неопровержимые.
И тогда мне в голову пришла идея. Простая и немного пугающая.
В воскресенье утром всё шло как обычно. Игорь повёз детей к матери. Я поцеловала их на прощание.
— Я заеду за вами около шести, — сказала я.
— Хорошо, мамочка! — крикнул Лёва, уже предвкушая гостинцы.
Я выждала около часа. Сердце колотилось как бешеное. Я чувствовала себя последней негодяйкой, шпионящей за собственной семьёй. А что, если я не права? Что, если я ворвусь туда и увижу, как они мирно лепят пельмени, и окажусь в дурацком положении? Но потом я вспоминала серую фигурку на рисунке Майи, и решимость возвращалась.
Я села в машину и поехала к дому свекрови. Я знала, что она никогда не запирает дверь, когда ждёт нас. «Зачем эти формальности с родными людьми?» — всегда говорила она. Я припарковалась за углом, чтобы мою машину не было видно из окон. Подошла к подъезду, стараясь ступать как можно тише. Руки были ледяными.
Я тихонько потянула на себя тяжёлую дверь её квартиры. Она поддалась, открывшись с едва слышным скрипом. Из глубины квартиры, из большой комнаты, доносились голоса. Я замерла в тёмном коридоре, среди запахов нафталина и валокордина, и стала слушать.
Голос Тамары Павловны звучал сладко, как мёд, но слова, которые она произносила, были ядом.
— …вот видите, детки, — говорила она вкрадчиво. — Мама ваша опять своими делами занята. Ей не до вас. Она работает, потом устаёт. А зачем она так много работает? Чтобы покупать себе новые платья и ходить в салоны красоты. А на вас у неё времени и сил не остаётся.
В коридоре было тихо, я слышала, как стучит кровь у меня в висках.
— А бабушка не работает, — продолжала она тем же заговорщицким тоном. — Бабушка живёт только для вас. Вся моя жизнь — это вы, мои сокровища. И мне так больно видеть, что мама вас не ценит. Она может вас наказать, заставить есть невкусную кашу… А я вас никогда не обижу. Я вас всегда защищу.
Послышался голос Лёвы, неуверенный:
— Но мама говорит, что любит нас…
— Говорить можно всё, что угодно, мой мальчик, — тут же откликнулась свекровь. — А вы на дела смотрите. Кто покупает вам лучшие игрушки? Я. Кто разрешает вам всё, что вы хотите? Я. А кто вас заставляет делать уроки и рано ложиться спать? Мама. Вы ведь умные детки, вы всё понимаете. Главное — вы всегда должны помнить: ваша самая главная защитница и самый близкий друг — это я. Ваша бабушка. И если вы будете слишком сильно любить маму и слушаться её во всём, я очень огорчусь. Моё сердце этого не выдержит, и я могу сильно заболеть. Вы же не хотите, чтобы ваша бабуля слегла от горя?
Это было последней каплей. Эмоциональный шантаж самой гнусной пробы. Она угрожала им своей болезнью, своим горем, чтобы они отдалились от родной матери.
Я сделала шаг из тени коридора и вошла в комнату.
Они сидели на диване: Тамара Павловна в центре, обнимая обоих детей, которые смотрели на неё во все глаза, впитывая каждое её лживое слово. На журнальном столике стояла ваза с конфетами и лежала новая, ещё не распакованная дорогая игрушка.
Она увидела меня и замерла. Её лицо на секунду исказилось от злобы — не от стыда, не от смущения, а от ярости, что её поймали с поличным. Но она тут же взяла себя в руки. Улыбка вернулась на её лицо, но глаза остались холодными, как два кусочка льда.
— Анечка! А ты чего так рано? Мы тебя не ждали.
Дети обернулись. В их глазах был испуг и смятение.
— Я всё слышала, Тамара Павловна, — сказала я тихо, но мой голос звенел от напряжения. — Каждое слово.
Я смотрела прямо ей в глаза, не отводя взгляда.
— О чём ты, деточка? — проворковала она, ещё крепче прижимая к себе внуков. — Мы тут просто разговариваем.
— Хватит, — отрезала я. — Я слышала, как вы говорили моим детям, что я их не люблю. Как настраивали их против меня. Как угрожали им своей болезнью.
Она растерянно посмотрела на детей, потом снова на меня. Её лицо начало багроветь.
— Да как ты смеешь! — зашипела она. — Врываться в мой дом! Подслушивать! Да я… я на тебя всю жизнь положила, а ты…
Лёва и Майя смотрели то на меня, то на неё, и их губы дрожали. Они не понимали, кто прав, а кто виноват. Они просто видели, как рушится их уютный мир.
Я не стала продолжать этот отвратительный спектакль. Я подошла к дивану и протянула детям руки.
— Лёва, Майя. Собирайтесь. Мы уходим домой.
Они посмотрели на меня, потом на плачущую бабушку. Это был жестокий выбор для них. Но они встали и, не говоря ни слова, пошли за мной в коридор.
Всю дорогу домой в машине стояла мёртвая тишина. Я смотрела на дорогу, а в зеркале заднего вида видела два испуганных детских личика. Уже у самого дома Майя тихо спросила:
— Мама, а бабушка теперь из-за нас заболеет?
Моё сердце сжалось от боли. Даже сейчас, после всего, её яд продолжал действовать. Я остановила машину во дворе, повернулась к ним.
— Нет, мои хорошие. Бабушка не заболеет. Она просто сказала неправду. Взрослые иногда говорят неправду, когда очень сильно чего-то хотят. А я вас очень-очень сильно люблю. Сильнее всех на свете. И никто, слышите, никто не имеет права заставлять вас в этом сомневаться.
Вечером состоялся тяжелейший разговор с Игорем. Я рассказала ему всё в деталях, слово в слово передав монолог его матери. Он был бледен. Он тут же набрал её номер. Я слышала, как она рыдала в трубку, кричала, что я всё выдумала, что я злая и неблагодарная, что я хочу лишить её единственной радости в жизни — внуков. Игорь положил трубку совершенно разбитым.
— Она клянётся, что ничего такого не говорила, — сказал он, глядя на меня потерянным взглядом. — Она говорит, что ты её ненавидишь и всё придумала.
Даже сейчас… Даже после этого он сомневается.
— Игорь, я клянусь тебе. Я слышала это своими ушами, — сказала я тихо.
— Но это же моя мама… Она не могла…
И в этот момент в комнату вошёл Лёва. Он стоял в пижаме, прижимая к себе своего старого медведя.
— Пап, — сказал он тихо. — Бабушка правда так говорила. Она ещё сказала… она сказала, что мама тратит наши деньги на свои духи, а бабушка бы на эти деньги купила нам целую гору шоколада.
Игорь замер. Он смотрел на Лёву, и лицо его вдруг изменилось. Оно стало жёстким. Он посмотрел на меня, и в его глазах было узнавание и ужас.
— Она мне в детстве говорила то же самое, — прошептал он. — Только про отца. Что он тратит деньги на свои сигареты, а она бы купила мне велосипед. Один в один.
Это была та самая недостающая деталь. Неопровержимое доказательство её многолетней тактики. Его собственное детское воспоминание подтвердило мою правоту лучше любых клятв. Он понял, что это не случайность, а система. Больная, извращённая система манипуляций, которую она использовала всю свою жизнь.
В ту ночь мы с Игорем почти не спали. Он сидел на кухне, обхватив голову руками, и молчал. Он заново переосмысливал всё своё детство, все её слова, всю её «жертвенную любовь». Я не трогала его. Я понимала, что ему нужно пройти через это самому. Под утро он подошёл ко мне, обнял и сказал:
— Прости меня. Я был слеп.
На следующий день телефон разрывался от звонков Тамары Павловны. Она писала гневные сообщения, потом умоляющие. Она пыталась дозвониться до детей. Мы не отвечали. Вечером мы сели с детьми и долго, очень аккуратно и просто говорили. Мы объясняли, что бабушка их любит, но её любовь стала неправильной, похожей на болезнь, которая делает больно другим. Что мы, их родители, всегда будем на их стороне и всегда их защитим.
Это было непросто. Первые недели дети часто вспоминали о ней, спрашивали, почему мы к ней не едем. В их маленьком мире произошёл переворот. Но мы заполнили эту пустоту собой. Мы стали проводить вместе все выходные. Мы ходили в парки, в кино, в музеи, или просто валялись все вместе на диване, смотрели мультики и ели пиццу. Мы с Игорем стали ближе, сплочённее. Мы стали настоящей командой, защищающей свою маленькую крепость.
Однажды, спустя пару месяцев, я снова нашла альбом Майи. Она нарисовала новый рисунок. На нём были четыре большие, яркие, улыбающиеся фигуры. Папа, мама, Лёва и Майя. Все держались за руки. А над ними сияло огромное, лучистое солнце. На этом рисунке больше не было маленьких серых человечков, стоящих в стороне.
Тамара Павловна так и не признала свою вину. Для всех родственников и знакомых мы с Игорем стали «неблагодарными детьми», которые без причины лишили бабушку общения с внуками. Пусть. Их мнение больше не имело для меня никакого значения. Я смотрела на своих счастливых, спокойных детей, которые снова щебетали и доверяли мне свои секреты, и понимала, что приняла единственно верное решение. Иногда, чтобы спасти свою семью, нужно безжалостно вырвать из неё ядовитый корень, даже если он маскируется под красивый цветок. Я выбрала своих детей. И ни разу об этом не пожалела. В нашем доме снова воцарились мир и тишина. Настоящие, а не притворные.