Это началось не вчера и не позавчера. Это началось с мелочей, с тех самых крошечных уколов, которые ты сначала не замечаешь, потом стараешься игнорировать, а потом понимаешь, что состоишь из одних только ран. Мы жили с моей свекровью, Тамарой Павловной, в её квартире. Квартира была небольшой, но светлой, и я полюбила её сразу, особенно балкон. Он выходил на тихий зелёный двор, и для меня, выросшей в частном доме с садом, этот маленький клочок пространства стал настоящим спасением. Мой муж, Андрей, видел, как мне тяжело в четырёх стенах после простора, и сам предложил: «Займись балконом, сделай там свой уголок».
Я и сделала. Это был мой маленький рай. С ранней весны до поздней осени там всё цвело. Яркие петунии каскадами свисали из подвесных кашпо, нежные фуксии, похожие на балерин в пышных юбочках, покачивались от малейшего ветерка. В углу стоял большой горшок с кустовой розой, которую я вырастила из крошечного черенка. Я знала каждый листик, каждый бутон. Я разговаривала с ними, когда поливала их по утрам, смахивая пыль с листьев. Этот балкон был моим местом силы. Утром я выходила туда с чашкой чая, вдыхала аромат влажной земли и цветов, и день казался не таким уж и плохим. Вечером, после работы, я проводила там по полчаса, просто глядя на закат и перебирая увядшие соцветия. Это была моя медитация, моя тишина, моё личное пространство в мире, где у меня, по сути, ничего своего не было.
Тамара Павловна мой энтузиазм не разделяла. Сначала это были просто вздохи. Тяжёлые, полные вселенской скорби вздохи, когда я проносила мимо неё пакет с землёй или новое удобрение.
— Опять грязь в дом тащишь, — бросала она в воздух, даже не глядя на меня, будто обращалась к телевизору. — Вся квартира скоро в огороде будет.
Я молчала. Улыбалась. Не обращай внимания, Аня, просто не обращай внимания. Она пожилой человек, ей просто скучно, вот и ворчит. Я убеждала себя в этом каждый день, по сто раз на дню. Андрей тоже так говорил.
— Мама просто привыкла, что на балконе банки старые стояли и лыжи. А тут твои цветы. Она привыкнет, потерпи, — говорил он, обнимая меня вечером.
Я терпела. Я мыла пол на балконе каждый день, чтобы не было ни соринки. Я подставляла поддоны под каждый горшок, чтобы ни одна капля не пролилась на бетонный пол. Я старалась быть идеальной невесткой с идеальным хобби, которое никому не мешает. Но Тамару Павловну раздражал не беспорядок. Её раздражал сам факт существования моего маленького сада. Он был мой. Он был олицетворением моей радости, моего личного мира, в который ей не было входа.
Этот куст розы слишком разросся, — как-то заметила она, глядя, как я подвязываю новую ветку. — Весь свет в комнату загораживает.
Комната, в которую выходил балкон, была её спальней.
— Тамара Павловна, да он же в самом углу стоит, — мягко возразила я. — Посмотрите, солнце спокойно проходит.
Она фыркнула и демонстративно задёрнула штору.
Я почувствовала, как внутри всё похолодело. Это было объявление войны. Негласной, тихой, изматывающей войны, в которой я была обречена на поражение. Потому что я была на чужой территории. Каждое утро, выходя на балкон, я с замиранием сердца осматривала свои растения. Искала следы вредительства. Мне казалось, что я схожу с ума, превращаюсь в параноика. Но сигналы становились всё очевиднее.
Однажды я вернулась с работы и увидела, что горшок с моей самой красивой петунией лежит на боку, а цветок сломан у самого корня. Земля была рассыпана по всему балкону.
— Ой, Анечка, прости, — всплеснула руками Тамара Павловна, выходя из своей комнаты. — Я хотела старый плед вытряхнуть, так неловко развернулась, зацепила. Старая стала, неуклюжая.
Её глаза были абсолютно спокойны. Ни тени сожаления.
Я молча собрала землю, выбросила остатки цветка. В горле стоял ком. Когда вечером пришёл Андрей, я рассказала ему. Он устало потёр переносицу.
— Ань, ну она же не специально. Она извинилась. Ну что ты хочешь, чтобы я сделал? Начал ругаться с матерью из-за цветка? Купим новый, ещё лучше.
Он не понимает. Или не хочет понимать. Мне было так одиноко в тот вечер. Я сидела на кухне и смотрела в тёмное окно, и мне казалось, что я в ловушке. Я люблю мужа, но его мать медленно и методично выживает меня из этого дома, уничтожая то единственное, что даёт мне силы.
Потом начали происходить другие странности. У цветов вдруг начинали желтеть и сохнуть листья, хотя я ухаживала за ними как обычно. Я купила специальный дорогой витаминный раствор для растений, оставила его на полочке на балконе. Через два дня пузырёк был пуст, хотя я использовала всего пару капель. Когда я спросила свекровь, она пожала плечами.
— Понятия не имею. Может, пролился? Флакончик какой-то ненадёжный.
Она вылила его. Она просто взяла и вылила. Куда? В раковину? Или, может, прямо в горшки, чтобы отравить их? Мысли роились в голове, одна страшнее другой. Я начала прятать удобрения и инструменты в нашей с Андреем комнате, в шкафу, среди белья. Я чувствовала себя шпионом в собственном доме.
Каждый раз, уходя из квартиры, я испытывала панику. Что я обнаружу, когда вернусь? Сломанную ветку? Вырванный цветок? Я просила Андрея поговорить с матерью, но он только отмахивался.
— Прекрати накручивать себя. Ты делаешь из мухи слона. У мамы сложный характер, но она не монстр. Она бы никогда намеренно ничего не сломала.
Эта его слепота ранила больше, чем все выходки свекрови. Он не защищал меня. Он даже не допускал мысли, что мне может быть нужна защита. В его мире мама была просто ворчливой старушкой, а я — слишком впечатлительной невесткой. Он не видел этой тихой, ядовитой войны, которая разворачивалась на его глазах.
На прошлой неделе я купила её. Роскошную орхидею редкого сорта, цвета ночного неба с крошечными белыми вкраплениями, как звёзды. Она стоила прилично, я откладывала на неё несколько месяцев. Это был мой трофей, моя гордость. Я поставила её на маленький столик на балконе, в самом безопасном месте, как мне казалось. Я любовалась ей часами. Она была совершенна.
Вчера утром, перед уходом на работу, я заметила, что Тамара Павловна как-то особенно пристально смотрит на орхидею. В её взгляде было что-то новое. Не просто раздражение, а какая-то холодная, хищная решимость.
— Какая безвкусица, — процедила она. — Как искусственный.
Я ничего не ответила. Просто поправила горшок и пошла собираться. Весь день на работе у меня было дурное предчувствие. Я не могла сосредоточиться, руки дрожали. Я позвонила Андрею.
— Андрюш, пожалуйста, приди сегодня с работы пораньше. У меня очень плохое чувство.
— Аня, опять ты за своё? У меня совещание важное, я не могу всё бросить из-за твоих предчувствий.
— Пожалуйста, — почти умоляла я.
— Всё, мне некогда, — бросил он и отключился.
Я отпросилась с работы на час раньше. Сердце колотилось так, что стучало в ушах. Я почти бежала от остановки до дома. Поднимая голову, я посмотрела на наш балкон на пятом этаже. И замерла. Он был пуст. Не просто пуст — он был девственно чист, как будто там никогда ничего и не было.
Я не помню, как влетела в подъезд, как нажала кнопку лифта. Ноги были ватными. Дверь в квартиру была не заперта. Я вошла. В квартире стояла звенящая тишина. Я прошла по коридору, как во сне, и распахнула дверь на балкон.
Там не было ничего. Ни одного горшка. Ни одного цветка. Ни моей розы, ни петуний, ни фуксий. Ни моей драгоценной орхидеи. Балкон был вымыт до блеска. В углу сиротливо стояла швабра.
Я обернулась. Тамара Павловна сидела в своём кресле в комнате и вязала. Она подняла на меня абсолютно спокойные, невинные глаза.
— А, Анечка, ты уже вернулась? — её голос был ровным и даже ласковым.
— Где... где мои цветы? — прошептала я. Слова застревали в горле.
— Какие цветы? — она удивлённо приподняла бровь. — Ах, эти... Так я порядок навела. Столько мусора от них, грязи. Я всё выбросила. Освободила место. Скоро зима, всё равно бы замёрзли.
Выбросила. Она просто взяла и выбросила. Мой мир. Мою радость. Мои бессонные ночи, когда я укрывала их от заморозков. Мои разговоры с ними. Мою розу. Мою орхидею. Она выбросила их с пятого этажа. На асфальт.
Я посмотрела вниз, через перила. Там, на сером асфальте, было тёмное месиво из земли, сломанных веток и растоптанных цветов. Осколки глиняных горшков. Я увидела один лиловый лепесток моей петунии, прилипший к мокрому следу от колеса машины.
В этот момент что-то во мне сломалось. Или, наоборот, что-то наконец-то выстроилось в прочную стальную конструкцию. Вся боль, все обиды, всё унижение последних двух лет сконцентрировались в одной точке. Я больше не чувствовала ни страха, ни желания плакать. Я чувствовала только холодную, звенящую пустоту и ясность.
Она победила. Она уничтожила мой сад. Но она не уничтожит меня.
Я молча развернулась, прошла мимо неё в нашу с Андреем комнату и закрыла дверь. Она даже не обернулась. Спицы в её руках продолжали методично стучать. Тук-тук-тук. Как часы, отсчитывающие конец моего брака. Я достала с антресолей две большие дорожные сумки. И начала очень спокойно и методично собирать свои вещи.
Когда через два часа пришёл Андрей, я как раз застёгивала последнюю молнию. Он вошёл в комнату весёлый, насвистывая что-то.
— Привет, котёнок! Извини, что не смог раньше, такой завал...
Он замолчал, увидев сумки. Его улыбка сползла с лица.
— А это что? Мы куда-то едем?
— Я еду, — спокойно ответила я, не глядя на него. — К подруге. Насовсем.
— Что? В каком смысле? Ты шутишь? — он растерянно смотрел то на меня, то на сумки.
— Андрей, иди на балкон, — мой голос был ровным и безжизненным.
Он нахмурился, вышел из комнаты. Я слышала его шаги по коридору, скрип балконной двери. Тишина. А потом растерянный возглас:
— А где... Мам! — позвал он. — А где цветы Ани?
Я вышла в коридор как раз в тот момент, когда Тамара Павловна выплывала из своей комнаты с тем же невозмутимым видом.
— Я убрала этот мусор, сынок. Навела порядок.
И тут Андрей посмотрел на неё. И я увидела, как в его глазах что-то меняется. Он наконец-то увидел. Не ворчливую старушку. А жестокого, холодного манипулятора. Его лицо исказилось.
— Ты что... сделала? — прохрипел он. — Ты их... выбросила? Все?
— Они мешали, — просто ответила она, и в её голосе проскользнула нотка торжества. Она думала, что он сейчас начнёт утешать меня, а она будет победительницей.
Но Андрей посмотрел на меня. В его глазах стояли слёзы.
— Аня... Прости меня. Я такой дурак. Я не верил... Прости.
Я покачала головой.
— Слишком поздно, Андрей.
И в этот момент в Тамаре Павловне что-то дрогнуло. Она поняла, что её план дал совершенно не тот результат. Она не меня из дома выжила. Она разрушила семью своего сына.
— Куда ты собралась? — её голос стал визгливым. — Из-за каких-то сорняков от мужа уходишь? Неблагодарная!
Я взяла сумки. Андрей бросился ко мне, попытался удержать.
— Аня, не уходи! Пожалуйста! Мы съедем! Завтра же! Снимем квартиру! Купим тебе тысячу цветов! Только не уходи!
Но я смотрела на него и видела человека, который позволил топтать меня два года подряд. Который не верил мне, не защищал, считал мои чувства «ерундой». Любовь ещё была где-то внутри, но её почти полностью засыпало землёй с моего растоптанного балкона.
— Дело не в цветах, Андрей. Дело в том, что ты этого не видел. А я больше так не могу.
Я отодвинула его руку и пошла к выходу.
Свекровь вдруг бросилась к старому комоду, дрожащими руками выдвинула нижний ящик и достала оттуда пыльную картонную коробку.
— Постой! — крикнула она мне в спину. — Я... я просто хотела, чтобы ты поняла!
Она открыла коробку. Внутри лежали пожелтевшие листы с гербарием, несколько пялец с незаконченной вышивкой и старый альбом с рисунками. Неплохими, кстати, рисунками. Пейзажи, портреты...
— Это моё, — прошептала она. — Когда я вышла замуж за твоего свёкра, он сказал, что это всё глупости. Что жена должна домом заниматься, а не картинки малевать. И я... всё бросила. Спрятала. Я думала, что и ты должна... Что все так должны...
Я смотрела на эту несчастную, сломленную женщину, которая всю жизнь носила в себе эту боль и решила выместить её на мне. Мне стало её жаль. На одну секунду. А потом я поняла, что её трагедия — не моё проклятие. Я не обязана повторять её судьбу.
Я ничего не сказала. Я просто открыла входную дверь и шагнула за порог. Я не оглянулась на плачущего мужа и на его мать, застывшую с коробкой своих мёртвых мечтаний в руках. Я спускалась по лестнице, и с каждой ступенькой на плечи будто давил всё меньший груз. Выйдя на улицу, я сделала первый вдох. Воздух был прохладным и свежим. Я не стала смотреть на тёмное пятно под балконом. Я посмотрела на небо. Оно было огромным и свободным. И я знала, что у меня впереди будет ещё много балконов. И на каждом из них будут цвести мои цветы.