— Никита, ты хоть постельное белье поменял?
Ева замерла в дверях, глядя на помятые подушки. Брат лениво листал телефон, не отрываясь от экрана. Рядом девушка с ярко-красными губами изучала свои ногти.
— А тебе какое дело? — Никита зевнул. — Это моя квартира.
— Наша. Я тут прописана.
— Прописана — не значит владеешь.
В его голосе мелькнула холодная усмешка. На журнальном столике стояли два бокала из маминого хрустального сервиза — того, что доставали только по праздникам.
На кухне мама резала помидоры. Нож двигался ровно, механически — верный признак нервозности.
— Мам, а что мне делать через два года? Куда деваться?
— Как это куда? У тебя будет дача, эта квартира...
— После твоего ухода из жизни? Я не собираюсь тебя хоронить!
Нож замер. Мама обернулась, в глазах — многолетняя усталость.
— Ева, найдешь хорошего человека, выйдешь замуж...
— А если не найду? Если он меня выгонит? Как папа тебя тогда...
— Не смей! Это было давно.
— "Проваливай отсюда!" — это давно?
Мама вытерла руки полотенцем — несколько раз подряд, хотя они уже были сухими.
— Никита мужчина. Ему гнездо строить. А ты девочка.
— Мне восемнадцать.
— Тебя кто-то возьмет под защиту.
Из гостиной послышался смех. Ева ясно поняла: здесь она навсегда останется "девочкой", которая должна ждать чьей-то милости.
— Он за двадцать пять лет ни копейки не вложил. А я должна довольствоваться объедками?
На следующий день Ева сидела в интернет-кафе, изучая юридические сайты. "Наследственное право", "обязательная доля" — термины мельтешили перед глазами.
Дома ее встретил отец с газетой и грозовым лицом.
— Мать говорит, бунт подняла?
— Я задала вопрос про будущее.
— В твоем возрасте я семью кормил. А ты о квартирах мечтаешь.
Ева сняла куртку, повесила на крючок — медленно, как делала мама, когда выигрывала время.
— Никите подарили квартиру в двадцать три.
— Никита мужчина. Ему жену приводить, детей растить.
— А мне в съемной комнате свадьбу играть?
Отец сложил газету — движение резкое, раздраженное.
— Муж жильем обеспечит. Это его обязанность.
Вечером, когда родители уснули, Ева прокралась в кабинет. В письменном столе хранились семейные секреты.
Договор дарения лежал в верхнем ящике. "Безвозмездно передает..." — строчки плыли перед глазами. Но внизу мелким шрифтом: "С правом пожизненного проживания дарителей".
Сердце забилось. Значит, родители могут жить там всегда. А дети имеют право на жилплощадь родителей.
— Что ты тут делаешь?
Отец стоял в дверях, растрепанный и злой.
— Изучаю документы. Свои права.
— Какие права? На шее сидишь...
Ева подняла листы:
— Читал про пожизненное проживание?
Его лицо дернулось — едва заметно.
— И что?
— А то, что у меня тоже есть права на эту квартиру.
— Жизнь не по бумажкам живет, — но голос звучал неуверенно.
Воскресный ужин. Мама поставила хрустальную солонку — только для "важных" разговоров. Ева медленно накручивала спагетти, чувствуя, как созревает решение.
— Что молчишь? — Никита потянулся за хлебом. — Обиделась?
— Думаю о честности.
Она отложила вилку, посмотрела на каждого.
— Ездила к юристу. Консультировалась.
Мама замерла с салатницей. Отец перестал жевать.
— Зачем? — голос Никиты стал осторожным.
— Хотела понять свое положение. И поняла многое.
Она достала листок с записями.
— У меня есть право на часть этой квартиры. По закону.
— Какая-то ерунда, — пробормотал Никита.
— Не ерунда. И знаешь, что я решила?
Мама торопливо собирала тарелки — нервный жест.
— Давай не за столом...
— А где же семейные вопросы решать?
Отец откашлялся:
— Не устраивай сцен.
— Я предлагаю честное решение.
Напряжение можно было резать ножом.
— Либо вы даете мне справедливую долю сейчас — продаете часть, помогаете с первым взносом. Либо я жду законного наследства.
Никита резко встал:
— Угрожаешь?
— Защищаю свое будущее.
— Я старший! Мне семью создавать!
— А у меня семьи не будет?
Ева тоже поднялась:
— Знаешь разницу между нами? Ты получил готовое. А я готова бороться.
Мама прижала ладони к щекам:
— Дети, что вы творите...
— Взрослеем, мама. Наконец-то.
Неделя прошла в ледяном молчании. Никита избегал Еву, родители говорили через силу. Но что-то сдвинулось — мама спрашивала про учебу, отец перестал ворчать.
В среду отец постучал к ней в комнату.
— Мы посоветовались... с матерью, с Никитой.
— И?
— Квартиру трогать не будем. Но дачу оформляем на тебя. И с взносом поможем.
— Серьезно?
— Только больше никаких юристов, договорились?
Никита зашел поздно, мялся у порога.
— Ты знала, что я эту квартиру брать не хотел?
— Не хотел?
— Родители настояли. Сказали — ты мужчина, тебе положено. А я испугался отказаться.
Он потер лоб, посмотрел в окно:
— Когда ты про справедливость сказала... Стыдно стало. Я ведь ничего сам не заработал.
— Никита, я не хотела...
— Не извиняйся. Ты меня разбудила.
Через три недели Ева стояла в пустой однокомнатной квартире на окраине. Солнце било в грязные окна, на полу — куски старых обоев.
— Ремонт нужен, — мама осматривала кухню. — Но планировка хорошая.
— Мне нравится. Это будет мой дом.
Отец проверял краны:
— Сантехника рабочая. Главное.
Никита молчал, но когда родители вышли, сказал тихо:
— Зауважал тебя. По-настоящему.
Вечером Ева сидела на полу посреди пустой комнаты. За окном зажигались огни — чужие пока, но скоро станут частью ее мира.
Квартира маленькая, район не центральный, ипотека надолго.
Зато честно заработанная.
Она думала о девочках, ждущих принца на белом коне. И о мальчиках, прячущихся за мамину юбку до тридцати.
Телефон завибрировал — сообщение от Никиты: "Горжусь сестрой."
Она ответила: "Спасибо за урок. Теперь мы оба взрослые."