— Лена, я так больше не могу. Понимаешь? Просто не могу. Я встретил другую.
Елена смотрела на мужа, Игоря, и не узнавала его. Вот он сидит за их кухонным столом, тем самым, что они вместе выбирали ещё в начале двухтысячных, отполированным до блеска тысячами совместных ужинов, и говорит слова, которые, кажется, прилетели из какого-то дешёвого сериала. Кухня пахла, как всегда по вечерам, запечённой курицей и корицей. Привычный, уютный запах, который сегодня казался удушливым. Он даже не смотрел на неё. Его взгляд был устремлён на чашку с недопитым чаем, на остывающий ободок, словно в нём была вся правда мира. Двадцать пять лет. Целая жизнь, уложенная в аккуратные стопочки воспоминаний, теперь рассыпалась пылью от этих трёх холодных фраз. Пылью, которая скрипела на зубах.
— Ты пойми, дело не в тебе, — продолжил он, наконец, подняв на неё пустые глаза, в которых не было ни вины, ни сожаления, только усталость. — Дело во мне. Я… я задыхался. Рутина, быт… всё одно и то же. Каждый день похож на предыдущий. А с ней… с ней я снова живой. Она смотрит на меня так, будто я центр вселенной. Я чувствую, что мне снова двадцать, понимаешь? Я хочу дышать полной грудью, а не по расписанию.
Он говорил, а у Елены в ушах стоял низкий, навязчивый гул. Она вдруг с поразительной чёткостью разглядела крошечную трещинку на обоях у окна, похожую на паутинку. Сколько лет этой трещинке? Год? Пять? Она жила с ней бок о бок и не замечала. Так же, как, видимо, не замечала трещину, расползавшуюся по её браку. Она была слишком занята — его рубашками, его ужинами, его комфортом, записью к врачу его мамы. Она была менеджером его жизни. А он, оказывается, задыхался. Бедняжка.
Игорь собрал вещи за полчаса. Спортивная сумка и небольшой чемодан. Будто не из дома уезжал насовсем, а в командировку на пару дней. Он выгреб из ящика комода свои носки и футболки, небрежно свалив в кучу её бельё. На прощание он неловко похлопал её по плечу. «Ну… ты держись». И ушёл. Дверь захлопнулась, и наступила тишина. Не просто тишина, а вакуум, который высасывал воздух из лёгких и давил на барабанные перепонки. Она не плакала. Слёз почему-то не было, была только звенящая, оглушающая пустота и один-единственный вопрос, стучавший в висках: «За что?».
Первая ночь была самой длинной в её жизни. Она бродила по опустевшей квартире, как привидение, прикасаясь к вещам, которые ещё вчера были общими, а теперь стали только её. Вот его кресло, в котором он любил смотреть футбол, с продавленным под его весом сиденьем. В этом кресле он когда-то баюкал их маленького Антона, когда у того резались зубки. Вот его чашка с дурацким пингвином, подарок сына на День отца лет десять назад. Вот его тапочки у кровати. Каждая вещь кричала о предательстве. Она легла в их постель, на свою половину, и впервые за четверть века почувствовала холод от пустого места рядом. Холод, который пробирал до самых костей.
Первый месяц был похож на затяжной кошмар в серо-чёрных тонах. Сын Антон, давно живший своей жизнью, приезжал каждые выходные, привозил продукты, неловко пытался её растормошить.
— Мам, ну может, съездим куда-нибудь? В парк? В кино? Смотри, я пиццу твою любимую принёс.
Она смотрела на его обеспокоенное лицо и видела в нём черты Игоря. Это было невыносимо.
— Не хочу, Антош. Сил нет. Спасибо за пиццу, потом поем.
Что он мог понимать, этот мальчик, у которого вся жизнь впереди? Его сочувствие казалось неуклюжим, почти оскорбительным.
В её голове крутился один и тот же сценарий, обрастая всё новыми и новыми унизительными подробностями. Она представляла её. Соперницу. Наверняка молодая, длинноногая, с ослепительной улыбкой и горящими глазами. Она даже придумала ей имя — какая-нибудь Светлана. Успешный юрист или фитнес-тренер с идеальной фигурой и безупречным инстаграмом, полным фотографий с йоги на рассвете и из путешествий по Бали. Та, что смеётся над его шутками, восхищается его «умом и силой», та, что водит его на модные выставки и в рестораны с авторской кухней. Та, что дала ему эту самую «жизнь», которой ему так не хватало с ней, сорокавосьмилетней женщиной, у которой из всех приключений — дача и новый рецепт яблочного пирога. Эта мысль была унизительной, она сжигала изнутри похлеще любой ревности. Он променял их общую историю, их сына, их дом на молодое, упругое тело. Банально. Пошло. И так больно.
Иногда злость сменялась отчаянием. Она начинала копаться в себе, искать изъяны. Где она ошиблась? Когда перестала красить губы перед его приходом с работы? Когда начала носить дома этот старый халат? Когда их разговоры свелись к обсуждению счетов за квартиру и здоровья престарелой тётушки? Она винила себя, потом его, потом снова себя. Этот порочный круг выматывал, забирал последние силы. Жизнь действительно казалась конченой. Перспектива одинокой старости пугала до холодного пота.
Но однажды утром, недели через три после его ухода, Елена, взглянув на своё отражение в зеркале — на осунувшееся лицо, тусклые глаза, седину у корней — почувствовала не жалость, а злую, колючую ярость. Нет. Это не её вина. Это его выбор. Он сделал её такой, а потом обвинил в том, что она перестала быть интересной. Хватит. Хватит раскисать. Она с силой выдернула из под тумбочки его тапочки и швырнула их в мусорное ведро. Потом его зубную щётку. А дурацкую чашку с пингвином она со всего маху разбила о край раковины. Мелкие белые осколки разлетелись по всей кухне, и этот звук разрушения принёс странное, извращённое удовлетворение. С каждым выброшенным предметом ей становилось легче дышать. На следующий день она записалась в парикмахерскую и впервые за много лет сделала короткую, дерзкую стрижку. Стало легче. Ещё через день она позвонила подруге и согласилась пойти с ней в театр. Сидя в бархатном кресле и вдыхая запах пыльных кулис, она впервые за месяц почувствовала проблеск чего-то похожего на радость. Жизнь не кончилась. Она просто… изменилась.
И вот, ровно через месяц и два дня после его ухода, в её новую, хрупкую, едва начавшуюся жизнь, настойчиво позвонили в дверь. Елена не ждала гостей. Антон должен был приехать только в субботу. Она с опаской посмотрела в глазок и отшатнулась. На пороге стоял Игорь.
Вернее, то, что от него осталось. Если бы она встретила его на улице, то не сразу бы и узнала. Похудевший, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Дорогой костюм, в котором он, видимо, уходил, висел на нём мешком. Но страшнее всего были его глаза — загнанные, полные какого-то животного ужаса. От него пахло несвежим потом и чужими, резкими духами.
Она медленно открыла дверь. Он, не говоря ни слова, рухнул на колени прямо на коврик в прихожей. Елена смотрела на него сверху вниз, на его трясущиеся плечи, и не чувствовала ничего. Ни злорадства, ни жалости. Только холодное, отстранённое любопытство.
— Спаси меня, Лена, — прохрипел он, поднимая на неё лицо, мокрое от слёз. — Умоляю, спаси. Я совершил чудовищную ошибку.
Роли вдруг переменились. Перед ней был не гордый самец, ушедший за новой жизнью, а жалкий, раздавленный человек. И просил он не прощения. Он просил о помощи.
— Спасти тебя? От кого? — её голос прозвучал на удивление ровно и спокойно.
Игорь сглотнул, пытаясь совладать с собой.
— От неё… Она… она монстр. Она выпила из меня всю кровь, все соки. Я думал, это любовь, страсть, а это… это какая-то одержимость. Она контролирует каждый мой шаг, каждый звонок, проверяет телефон по десять раз на дню. Она устраивает жуткие скандалы, если я на пять минут задержусь с работы. Она разбила мою любимую кружку, потому что ей показалось, что я посмотрел на официантку! Я не могу так больше, Лен. Я просто с ума сойду. Пусти меня обратно, я буду на коврике спать, только спаси меня от неё.
Елена прислонилась к дверному косяку, скрестив руки на груди. Спектакль становился всё интереснее.
— Кто же эта роковая женщина? Эта вампирша, разрушившая нашу семью? Я должна знать имя героини.
Игорь замялся, его взгляд забегал по сторонам. Он явно не хотел произносить это имя. Но взгляд Елены был твёрд, как сталь.
— Марина, — наконец выдавил он почти шёпотом. — Сестра твоя… Марина.
Воздух в прихожей застыл, превратившись в стекло. Марина. Младшая сестрёнка, которой она всегда помогала. Внезапно в памяти всплыла картинка из далёкого детства: маленькая Марина с ангельским личиком и злыми глазками ломает её любимую куклу, а потом плачет и жалуется маме, что это Лена сама сломала. Которая смотрела на неё с плохо скрываемой завистью, когда Елена выходила замуж за «перспективного Игоря». Которая при каждом удобном случае отпускала ядовитые комментарии про их «скучную, предсказуемую жизнь». Которая всегда хотела всё её: её игрушки в детстве, её платья в юности, её… мужа. Пазл сложился. И это было страшнее, чем любая молодая фитнес-тренерша. Это было предательство высшей пробы. Двойное. В спину, от самых близких.
Елена молчала так долго, что Игорь начал снова всхлипывать. А потом она рассмеялась. Тихо, безрадостно, почти беззвучно.
Она наклонилась к нему, почти коснувшись его растрёпанных волос, и её голос прозвучал тихо, но отчётливо, как удар хлыста.
— Так вот оно что… Ну, знаешь, Игорь, это даже забавно. Ты ведь именно этого и хотел, нет? Ты бежал от моей «скучной» любви, от моего «пресного» борща, от «предсказуемых» вечеров. Ты так жаждал «жизни», «страсти», «эмоций через край». Так вот, получай. Наслаждайся. Моя сестричка умеет устраивать фейерверки, я её с детства знаю. Она всегда хотела то, что принадлежит мне, и всегда ломала то, что получала.
Он смотрел на неё, ничего не понимая, в его глазах плескалась последняя отчаянная надежда.
— Лена… ты не…
— Я? — она выпрямилась, и в её взгляде не осталось ни капли тепла. — А я тут при чём? Это ваш выбор. Ваш. Ты её выбрал. Она выбрала тебя. Вы нашли друг друга, два… потребителя. Идеальная пара. Так что поднимайся с колен, дорогой. Иди обратно в свой вулкан страстей. Разбирайтесь сами. Ты получил ровно то, чего так страстно желал. Ты получил свою «жизнь». Теперь живи её.
Елена сделала шаг назад, вглубь своей квартиры, в свою новую, тихую жизнь. И медленно, без злости, без ненависти, с холодным и абсолютным безразличием, закрыла перед его лицом дверь.
Щелчок замка прозвучал в пустой прихожей оглушительно громко. И впервые за месяц Елена почувствовала, что дышит полной грудью. Свободно. Она прошла на кухню, достала свою любимую чашку с васильками, заварила ароматный чай и села за стол. В окно заглядывало вечернее солнце. И жизнь больше не казалась конченой. Она только начиналась.