Друзья предлагаю вашему вниманию продолжение рассказа. А, что, если ваша привычка — это не просто привычка? Что, если у неё есть голос и имя? Этот рассказ — попытка материализовать внутреннего саботажника, чтобы было проще с ним разобраться. Иногда чтобы победить врага, его нужно сначала увидеть. Продолжим...
Прошло три дня. Три дня, в течение которых доктор Филипп Филиппович чувствовал себя так, будто его вывернули наизнанку, вытряхнули всю душу, промыли ее едким щелоком и сунули обратно, забыв совместить края. Мигрень отступила, но ее место заняла нервная, звенящая пустота, знакомая каждому, кто пытался переломить себя.
Он не курил. Каждое утро начиналось с маленькой победы: проснуться и не потянуться автоматически к прикроватному столику. Но победа эта была горькой, как полынь. Мир вокруг, лишенный привычной никотиновой дымки, казался ему до осязательности грубым, резким и бесцеремонно ярким. Звуки резали слух, запахи — обоняние. Он, как голый нерв, ходил по своей квартире, вздрагивая от каждого скрипа паркета.
На четвертый день его вызвали в клинику. Сложный случай, запущенная опухоль, требовавшая виртуозной руки. И руки Филипп Филипповича дрожали. Легкий, едва заметный тремор, который видел только он сам. Тремор голода. Никотинового голода.
Операция длилась шесть часов. Шесть часов адского напряжения, когда каждая клетка тела вопила о дозе яда, обещая взамен ясность ума и твердость руки. Он справился. Блестяще. Но когда последний шов был наложен, он, скинув окровавленные перчатки, почти бегом бросился в свой кабинет, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, тяжело дыша.
Сердце колотилось, выпрыгивая из груди. В висках стучало. Руки предательски тряслись. Он закусил губу до крови, сжимая и разжимая кулаки. И тогда он его услышал. Сначала едва уловимый, а потом все явственнее.
Пш-ш-ш…
Тихий, насмешливый шепоток из-за тяжелых бархатных портьер, закрывавших балконную дверь.
Пш-ш-ш… Не мучай себя, профессор. Одна затяжка — и мир встанет на место. Всего одна. Вон ящик стола, правый угол. Забыл? Там же запасная пачечка припрятана на черный день. Самый что ни на есть черный день…
Голос был сиплым, прожженным, точно пропущенным через старый патефон.
Филипп Филиппович, стиснув зубы, шагнул к столу и рванул ящик. Там, в самом углу, за грудой бумаг, действительно лежала нетронутая пачка «Казбека». Она ждала. Безмолвная и соблазнительная.
Вот видишь, — просипел шепоток, и край портьеры чуть колыхнулся, будто от сквозняка, которого не могло быть. — Я же говорил. Я всегда с тобой. Мы же старые друзья.
Доктор схватил пачку. Пальцы сами нашли привычный ритуал: оторвать уголок, выстучать одну цигарку… Он поднес ее к носу, закрыв глаза. Пахло табаком, бумагой, двадцатилетней ложью и мнимым успокоением.
И в этот миг в окно, выходящее в парк, ударил луч заходящего солнца. Он пробился сквозь листву, сквозь пыльное стекло и упал прямо на фотографию в серебряной рамке на столе. Молодая женщина с ясными, чистыми глазами. Его жена. Умершая пять лет назад от рака легких. Она не курила никогда.
Он замер, глядя на ее светящийся портрет. А потом медленно, с каким-то почти что священным ужасом, поднес сигарету к этому лучу света. И увидел.
Тончайшие, невидимые при обычном свете паутинки копоти и смолы окутывали табак, словно саван. Она не просто лежала там — она жила, шевелилась, готовая переползти в него, чтобы снова обосноваться в его легких, в его крови, в его сердце.
С криком отвращения он швырнул пачку на пол. Затем, наступив на нее ногой, раздавил ее, втоптал в паркет, как гадину.
Из-за портьер донесся тихий, язвительный смешок.
Ну и ладно. Пободаемся. Мне некуда спешить. Я подожду. Всегда найду щелочку. После коньячка… после ссоры с коллегой… когда в очередной раз поймешь, что ты всего лишь песчинка в этом безумном мире… Ты позовешь. Ты всегда зовешь.
В кабинете повисла тишина. Филипп Филиппович, тяжело дыша, смотрел на растоптанную пачку. Он знал, что бес не соврал. Борьба только началась. Она будет длиться каждый час, каждую минуту. Это была не битва, это была осада.
Но сейчас, глядя на луч света, ласкавший лицо на фотографии, он впервые за долгие годы чувствовал не просто отвращение. Он чувствовал гнев. Священный, чистый гнев. И это было куда сильнее страха.
Друзья, поделитесь, пожалуйста, ваши размышлениями.
С верой в вас, психолог Ольга Николаева
Мой Telegram: @NikolaevaOlgapsyholog
Записаться на консультацию