— Ну и чего ты опять рассиживаешься? От тебя толку, как от козла молока, только воздух портишь.
Вера вздрогнула, и буквы в стареньком романе, в который она пыталась сбежать от реальности, смазались перед глазами. Игорь стоял в дверном проёме кухни, в своей обычной, отработанной годами позе хозяина жизни: руки в боки, на лице брезгливая гримаса, будто он только что учуял неприятный запах. Двадцать пять лет брака. Двадцать пять лет, которые сжались, усохли до этой короткой, ядовитой фразы, ставшей фоновым шумом её серой, безрадостной жизни. Бесполезный балласт. Она уже почти перестала спорить, почти поверила. Когда-то давно, в другой, почти забытой вселенной, была Верочка — весёлая хохотушка, инженер с красным дипломом, душа компании, девушка, которая верила, что любовь — это навсегда. Теперь осталась Вера — незаметная тень в собственной квартире, главное предназначение которой — не мешать мужу жаловаться на мир, правительство и, конечно же, на неё.
Их брак давно превратился в руины, держался на ветхих сваях общей, почти выплаченной ипотеки и дочери Полине, которая, к счастью, вот-вот должна была получить диплом. Мысли о том, что Полина скоро выпорхнет, уйдёт в свою, отдельную жизнь, были единственным светлым пятном. Но Игорь, непревзойдённый мастер по поиску туч на безоблачном небе, и тут находил повод для недовольства.
— Закончит свой институт, сядет нам на шею. Ещё одну кормить, — цедил он сквозь зубы, швыряя вилку на стол после ужина, который, разумеется, показался ему пресным. Его маленький бизнес прогорел лет десять назад, и с тех пор он перебивался случайными заработками, считая, что мир ему должен, а жена — тем более.
Вера молчала. Спорить было всё равно что биться головой о стену — больно, глупо и совершенно бесполезно. Она просто ждала. Непонятно чего. Может, какого-то знака свыше, что пора, наконец, всё это прекратить. И в этот самый момент, когда тоска стала почти осязаемой, пронзительно зазвонил стационарный телефон, давно ставший предметом мебели. Игорь был в магазине, и Вера нехотя сняла трубку. Знак явился в виде сухого, официального голоса нотариуса из далёкого приморского городка.
Новость была похожа на нелепую, дурно сочинённую шутку. Двоюродная бабушка Агафья, которую Вера видела всего два раза в жизни — на свадьбе и на похоронах деда — оставила ей в наследство всё своё состояние. А состояние, как бесстрастно сообщил нотариус, было более чем солидным. Вера положила трубку на рычаг и замерла. Она сидела в тишине минут десять, глядя на пылинки, танцующие в солнечном луче. Этого не может быть. Потом она встала, подошла к окну. Мир за стеклом был тем же самым: серые дома, спешащие прохожие. Но внутри неё что-то сдвинулось с мёртвой точки. Впервые за много лет она почувствовала не отчаяние, а что-то другое. Робкое, едва уловимое предвкушение.
Когда вернулся Игорь, она всё ему рассказала. Превращение было настолько резким и гротескным, что Вере стало дурно. Утренний тиран, брызжущий ядом, исчез. Вместо него из ниоткуда возник ласковый, заботливый «Игорёк», который вдруг вспомнил, что его жена — «Верунчик, лапушка моя, солнышко». Он суетился, принёс ей чаю, укрыл пледом, заглядывал в глаза с такой подобострастной, собачьей нежностью, что хотелось вымыть руки с мылом.
— Верунь, ну надо же! Какая удача! Это же… это же теперь мы заживём! — его глаза блестели неподдельной, алчной радостью. — Первым делом машину сменим, эту рухлядь на свалку! Возьмём немца, как у соседа. Ремонт забабахаем, на море слетаем, как люди! Наконец-то!
Он говорил «мы», но Вера отчётливо слышала за каждым этим «мы» оглушительное, эгоистичное «Я». Она смотрела на него и впервые за много лет не чувствовала ни обиды, ни боли. Только холодное, отстранённое любопытство, как к насекомому под микроскопом. Как же быстро слетела вся шелуха, обнажив его истинную, мелкую и жадную суть.
Вечером, словно почуяв запах добычи, нагрянули его родители. Тамара Семёновна и Пётр Игнатьевич. Они влетели в квартиру, сияя, как два начищенных самовара, одетые так, будто пришли на приём в посольство. Тамара Семёновна была в своём лучшем люрексовом платье, Пётр Игнатьевич — в накрахмаленной рубашке. С порога они начали обнимать и тискать сына. Веру удостоили лишь снисходительного кивка. «Ну, здравствуй, Вера. Слыхали мы про твою удачу». Именно «твою», произнесённое с таким подтекстом, будто она эту удачу у кого-то украла.
За ужином, который, конечно же, на скорую руку приготовила Вера, начался концерт. Тамара Семёновна, не дав никому опомниться, взяла быка за рога. Это не был список на бумаге, нет. Это было нечто куда более унизительное — поток «советов» и «пожеланий», которые звучали как приказы и не предполагали возражений.
— Ну, раз уж такое дело, Игорёчку машину надо срочно менять, а то на этой развалюхе ездить — один стыд. Он же мужчина видный, ему статус нужен, — вещала она, поглядывая на Веру так, словно та была не более чем приложением к банковскому счёту. — И нам бы, сынок, на даче крышу перекрыть, совсем худая стала, Пётр Игнатьевич прошлой весной чуть не промок до нитки. Да и вообще, надо по-умному деньгами распорядиться. Нечего им лежать мёртвым грузом. Деньги должны работать на семью!
Игорь согласно кивал, поддакивал, уже мысленно сидя за рулём нового внедорожника с кожаным салоном. Пётр Игнатьевич молчаливо жевал, но его лицо выражало полное и безоговорочное одобрение всему сказанному. Они делили её деньги. Её. Деньги, которые упали с неба как спасение, как шанс начать всё с чистого листа. И в этот момент Вера почувствовала, как последняя тоненькая ниточка, связывавшая её с этой «семьёй», с треском лопнула.
Вера допила остывший чай, поставила чашку на стол. Звук фарфора о блюдце прозвучал в наступившей тишине оглушительно громко. Все взгляды устремились на неё. Она выдержала паузу, собираясь с мыслями, чувствуя, как внутри неё растёт не злость, а какая-то новая, холодная и твёрдая, как сталь, уверенность.
— Я рада, что вы все уже всё распланировали, — начала она ровным, спокойным голосом. Игорь и его мать самодовольно переглянулись, принимая её слова за покорность. — Но у меня есть свои новости. И свои планы, да. Во-первых, я покупаю квартиру Полине. Она заканчивает университет, и я хочу, чтобы у неё был свой угол и хороший старт в жизни. Я уже присмотрела замечательный вариант в новом доме.
На лицах родственников отразилось лёгкое недоумение, быстро сменившееся раздражением.
— Квартиру? Зачем? — первой опомнилась свекровь. — Могла бы и с нами пожить, куда ей одной-то? Это же какая трата денег! А как же мы? Мы же тоже семья! Почему ей первой, а не нам всем?
— Это не трата. Это моё решение и мой материнский долг, — отрезала Вера. Её спокойствие начало их злить. Она видела, как дёргается щека у мужа, как он сжимает кулаки под столом. — А теперь вторая новость.
Она снова сделала паузу, обвела их тяжёлым, немигающим взглядом.
— Эти деньги — мои. Лично мои. Наследство оставлено мне. И тратить их на ваши машины, дачи и прочие прихоти я не собираюсь. Ни копейки.
Вот тут-то и взорвалась бомба. На секунду в комнате повисла звенящая, мёртвая тишина, а потом началось извержение вулкана. Маски были сброшены. Заботливый «Игорёк» испарился, уступив место своему истинному, багровому от ярости «я».
— Ты что несёшь?! Совсем с ума сошла от денег? — заорал он, вскакивая со стула так резко, что тот с грохотом упал. — Твои деньги? Да кто ты такая без меня? Балласт! Я всегда говорил, что ты бесполезный балласт! А теперь ещё и жадной стала!
— Ах ты эгоистка! Неблагодарная! — вторила ему мать, всплеснув руками. — Мы к ней со всей душой, а она! Семью обделить решила! Родную семью!
Обвинения лились потоком. Они кричали, перебивая друг друга, а Вера сидела и смотрела на них, как на чужих. Она больше не была частью этого уродливого спектакля. Она была зрителем. И этот спектакль ей осточертел. Игорь, поняв, что криками её не пронять, решил пойти ва-банк. Он был абсолютно уверен в её слабости, в её зависимости, в том, что двадцать пять лет унижений не прошли даром.
— Значит так, дорогая моя! — прошипел он, нависая над ней, тыча в неё пальцем. — Либо ты сейчас же прекращаешь этот цирк и деньги идут в семью, на наши, понимаешь, общие нужды, либо мы разводимся! Прямо завтра! Выбирай!
Он стоял, торжествующе глядя на неё. Ультиматум. Его последний козырь. Он ждал слёз, мольбы, истерики. Он ждал, что она сломается, как ломалась всегда.
Вера подняла на него абсолютно спокойные, ясные глаза. И улыбнулась. Впервые за долгие годы — искренне, от всей души. В его ультиматуме она услышала не угрозу. Она услышала долгожданный звук открывающейся двери тюремной камеры.
— Хорошо, — сказала она тихо, но отчётливо. — Разводимся.
Лицо Игоря вытянулось. Он захлопал ртом, как выброшенная на берег рыба. Тамара Семёновна ахнула и схватилась за сердце. Они не могли поверить. Их послушная, забитая, бесполезная Вера, их бесплатное приложение к квартире, посмела согласиться. Он не этого ждал. Совсем не этого.
Прошло полгода. Судебные тяжбы, раздел имущества, переезд. Вера прошла через всё это с какой-то отстранённой деловитостью, будто выполняла давно намеченный и выстраданный план. Игорь пытался оспорить её право на наследство, доказывая, что она «морально обязана» поделиться с ним, но суд был на её стороне. Наследство, полученное в браке, не считается совместно нажитым имуществом. Этот юридический факт стал для него последним ударом.
Квартиру для Полины она купила сразу. Уютную, светлую однушку в новом доме с большими окнами. На оставшуюся часть денег приобрела жильё себе, поменьше, но своё. Их старую, пропахшую ссорами и разочарованием двушку пришлось продать, а деньги поделить пополам, по закону.
Финальная сцена её старой жизни разыгралась в новой, пахнущей свежей краской кухне её собственной квартиры. Они с Полиной пили чай с пирожными и смеялись так громко, как Вера не смеялась, кажется, целую вечность. Они обсуждали, какие занавески повесить, куда поставить фикус, и строили планы на будущее. Вера смотрела на свою повзрослевшую, счастливую дочь и понимала, что всё сделала правильно. Она впервые за четверть века дышала полной грудью. Она была свободна.
А Игорь… На свою долю от продажи квартиры он смог купить лишь крохотную, убитую комнату в старой коммуналке на окраине города. Ни новой машины, ни отремонтированной дачи для мамы. Он остался один. Без семьи, без привычного комфорта, в окружении вечно недовольных соседей, общего туалета и обшарпанных стен с тараканами. Иногда по вечерам он сидел на общей, грязной кухне, тупо глядя на облезлый кафель, и думал о том, как одна-единственная фраза, брошенная в полной уверенности в своей власти, разрушила всю его жизнь. Он просто не мог понять, как его покорный, бесполезный балласт вдруг расправил крылья и научился летать.