Для Зейнаб мир превратился в калейдоскоп из запахов, звуков и ощущений, которые ее разум, все еще оглушенный ужасом, не мог собрать в единую картину.
После того, как рука Айдара отпустила ее ладонь, ее повели по бесконечным коридорам, где пахло медом, сушеными травами и незнакомыми духами. Женщина с добрыми глазами, которую звали Амина-апа, вела ее нежно, но настойчиво, и ее тихий, воркующий голос был единственным маяком в этом пугающем новом мире.
Они вошли в место, не похожее ни на что, что Зейнаб видела раньше. Женская половина дворца. Здесь не было лязга оружия и грубых мужских голосов. Воздух был теплым и влажным от пара, шедшего из бани, слышался тихий смех, гудение ткацких станков и мелодичный перезвон каких-то украшений.
Десятки женщин в ярких одеждах скользили мимо, бросая на нее любопытные, сочувствующие или безразличные взгляды. Для них она была диковинкой, еще одной потерянной душой, которую прибило к берегу этого острова, управляемого своими, неписаными законами.
Ее привели в небольшую, но уютную комнату. Первым делом Амина-апа отвела ее в баню. Теплая вода, пахнущая ромашкой и мятой, смывала с ее тела грязь и кровь последних дней, но не могла смыть память.
Каждое прикосновение заставляло ее вздрагивать. Но старая служанка была терпелива. Она не задавала вопросов, не пыталась ее разговорить. Она просто делала свое дело — мыла ее волосы, растирала ее маленькое тело мягкой шерстяной тканью, бормоча под нос старинные колыбельные песни.
Потом ее одели в чистую рубаху из тонкого льна, которая была ей велика и смешно топорщилась. Ее усадили за низкий столик и поставили перед ней миску с горячей похлебкой из чечевицы и кусок теплого хлеба.
Зейнаб смотрела на еду, но не чувствовала голода. Образ отца, делящего с ней лепешку у костра каравана, встал перед глазами так ярко, что в горле застрял ком.
— Кушай, дитя, кушай, — ласково уговаривала Амина-апа. — Силы нужны. Даже маленькой птичке нужны силы, чтобы пережить бурю.
Старуха отломила кусочек хлеба, макнула в похлебку и поднесла к губам Зейнаб. И тогда плотина прорвалась. Девочка заплакала. Впервые за все это время. Она плакала не громко, не навзрыд, а тихо и горько, сотрясаясь всем телом. Это были слезы не только страха, но и осознания. Осознания того, что ее прежний мир, теплый и безопасный, где были мама и папа, исчез навсегда.
Амина-апа не стала ее утешать громкими словами. Она просто села рядом, обняла ее и позволила выплакаться на своем плече, гладя ее по спутанным, еще влажным волосам. И в этих простых, бессловесных объятиях было больше исцеления, чем в тысяче слов.
Когда слезы иссякли, Зейнаб, обессиленная, съела несколько ложек. Потом старуха отвела ее в маленькую комнатку, где стояла кровать с пуховой периной. Зейнаб никогда в жизни не спала на такой мягкой постели. Она забралась под тяжелое стеганое одеяло и свернулась калачиком. Амина-апа села на краешек кровати.
— Хочешь, я расскажу тебе сказку? — тихо спросила она.
Зейнаб отрицательно мотнула головой.
— Хорошо, — не стала настаивать старуха. — Тогда просто знай, что ты не одна. Спи, дитя. Утро вечера мудренее.
Она ушла, оставив гореть маленькую масляную лампу. В ее тусклом свете тени на стене казались причудливыми зверями. Но Зейнаб уже не боялась. Она чувствовала себя в безопасности. Впервые за эти страшные дни. Перед тем как провалиться в сон, она вдруг вспомнила… не крики и кровь, а смех отца, когда он подбрасывал ее в воздух. Вспомнила тепло маминой руки. И с этой мыслью она уснула, убаюканная тишиной золотой клетки, в которую ее поместила судьба.
***
Эмир Алмуш ненавидел свой тронный зал. Он был создан для церемоний, для того, чтобы пускать пыль в глаза послам и просителям. Настоящие же дела вершились в другом месте.
Поздно ночью, когда дворец затихал, он собрал свой тайный совет в кабинете — небольшой комнате, где стены были заставлены свитками, а на огромном столе из цельного дуба была раскинута карта его земель.
Кроме него, здесь было всего двое. Начальник его гвардии Ишбуга — человек-скала, чья преданность была тверже булатной стали. И Асфан — невзрачный, сутулый мужчина средних лет, чья официальная должность называлась «хранитель ханской библиотеки», но чьи глаза видели насквозь не только пергамент, но и человеческие души. Асфан был ушами и разумом эмира, его тайной канцелярией, его шпионской сетью.
— Итак, — начал Алмуш без предисловий, наливая в глиняные чаши густой, терпкий кумыс. — Говорите свободно. Что вы думаете?
— Воин настоящий, — первым заговорил Ишбуга. Его голос был низок и громок даже шепотом. — Я говорил с его людьми у ворот. Они готовы за своего сотника умереть. И они подтверждают каждое его слово. Айдар не лжет, повелитель.
— Я это знаю, — кивнул Алмуш. Он посмотрел на Асфана. — Что говорят твои люди?
Асфан сделал маленький глоток, помолчал, собираясь с мыслями.
— Мои «книгочеи» в столице Каганата, Итиле, уже три месяца сообщают о странном. Каган Бек собирает под свои знамена воинов, но не для парадов. Лучшие оружейники работают днем и ночью. А главное, из своих горных крепостей на Кавказе был вызван элитный полк «Йылан» — «Змеи».
Это те самые воины, о которых шепчут легенды. Безжалостные, не знающие боли фанатики. Они не участвуют в мелких стычках. Их используют только для одного — для большой войны.
Алмуш медленно сжал кулак. Значит, Айдар и Зейнаб не солгали. Все сходилось. Хазары готовились к удару. И резня на границе была лишь пробой сил, попыткой спровоцировать его на необдуманные действия.
— Они хотят, чтобы я казнил их посла и дал им повод для вторжения, — произнес он вслух свои мысли. — Или чтобы я испугался и принял их условия, став данником кагана.
— Мы готовы драться, повелитель! — рыкнул Ишбуга. — Городская дружина, твои нукеры, мы…
— …и мы продержимся месяц, — тихо закончил за него Асфан. — Против всей мощи Каганата у нас пока нет шансов в открытом бою. Нам нужно время. И союзники.
Алмуш подошел к карте. Его палец очертил границы Булгарии. Такая большая, и такая уязвимая страна.
— Времени у нас нет, — сказал он. — Значит, мы должны его создать. Асфан, немедленно отправляй самых верных гонцов. Одного — на север, к лесным народам, мордве и мари. Пусть несут дары и просят поднять ополчение в обмен на прощение всех податей на три года вперед.
Второго — на восток, к башкирским ханам. Напомни им о нашем родстве и о том, что после нас хазары придут за ними. Третьего, самого быстрого, — на юг, окольными путями, в Багдад. Пусть передаст мои слова халифу: «Северный щит ислама трещит. Если он падет, холодный ветер Хазарии долетит до ворот самого Багдада».
Он говорил тихо, но каждое слово было приказом.
— Ишбуга, с завтрашнего дня под видом починки стен начни скрытно укреплять оборону Биляра. Удвой стражу у всех ворот и начни муштровать ополченцев. Но все — тихо! Без паники. Для всех это просто ежегодные учения.
— Будет исполнено, повелитель.
— И еще одно, — добавил Алмуш, и его взгляд стал жестким. — Сотник Айдар. Он принес нам правду, и теперь он — символ. Но держать его во дворце — все равно что держать беркута в клетке. Он нужен мне на воле. Он станет моими глазами и мечом на границе. Завтра ты приведешь его ко мне. У меня будет для него особое поручение.
Когда его люди уже направились к выходу, Алмуш остановил их.
— Подождите.
Он посмотрел на Асфана.
— Что ты знаешь о жреце Кубаре?
— Он искренне верит в то, что говорит, — ответил шпион. — И у него много сторонников среди старой знати, недовольной твоими… реформами.
— А визирь Саджар?
— Визирь, — Асфан усмехнулся, — верит только в золото. И боится всего, что может помешать его караванам ходить спокойно. Он — не предатель, повелитель. Он просто трус. А трус порой опаснее предателя.
Алмуш кивнул.
— Проследи за обоими. Я хочу знать о каждом их шаге, о каждом слове, сказанном шепотом. Враг у ворот — это полбеды. Хуже, если враг сидит с тобой за одним столом.