Продолжение воспоминаний графа Михаила Владимировича Толстого
После внезапной смерти трех сыновей своих, дедушка (отставной бригадир, граф Степан Фёдорович Толстой) был очень озабочен судьбой дочери. Хотя она получила законную часть из имения отца и матери, и при четырех братьях эта часть казалась достаточною; но теперь, когда остался один только брат, наследник всего имения не только после отца и матери, по и после дяди и теток, - отец не мог не чувствовать, что любимая дочь его награждена очень мало.
Он часто говорил об этом с сестрами и внушал сыну, чтобы он, когда вступит в совершеннолетие, отдал сестре не менее 200 душ из Ярославского материнского имения. Это и было исполнено тотчас же по кончине дедушки: мать моя получила 240 душ в Мышкинском уезде и с того времени постоянно пользовалась доходами; но купчая на это имение выдана гораздо позднее, частью потому, что брат ее еще не был совершеннолетним, а частью, - по неимению денег на совершение акта.
Мать моя (Прасковья Николаевна Сумарокова), как вполне отделенная дочь, не имела никакого права на получение нового наследства; оно было для нее подарком и вместе с тем доказательством наследственного благородства и бескорыстия Сумароковых, в лице 15-летнего отрока Петра Николаевича.
Прошло два года. В конце лета 1811 года мать моя сделалась беременною; по счастью был приглашен к ней опытный и внимательный доктор, профессор акушерства в медико-хирургической академии, Гавриил Петрович Попов.
Несмотря на крайнюю слабость, она 23 мая 1812 года благополучно родила сына, живущего до сих пор и пишущего эти строки.
По обещанию родителей дать младенцу имя того святого, в день памяти которого он явится на свет, я был назван Михаилом. В детстве я слыхал, что бабушка приезжала на крестины в золоченой карете цугом в шесть лошадей с двумя лакеями и арапом на запятках; родильнице она положила под подушку 2 тысячи рублей полуимпериалами.
Мое рождение было первой радостью для моей матери после многих горестей, следовавших одна за другой; но недолго пришлось ей радоваться: новая беда была впереди.
В июле родители мои поехали и повезли с собою новорожденного младенца с кормилицей в село Красное, к Сумароковым. Война с Наполеоном уже началась, но никто не воображал тогда, что французы могли завладеть Москвой. Все имущество моих родителей, даже серебро и шубы, оставалось в городе, под надзором надёжного человека, и все это было расхищено. На месте дома осталась только груда пепла.
В Костромской губернии, как и в других, составилось ополчение, в котором отец мой принял должность адъютанта. Но оно образовалось так поздно и так медленно, что успело дойти только до Ярославля и там, за ненадобностью, было распущено по домам.
Всю эту зиму мы прожили в Красном, а весною 1813 года поселились на жительство в Каменках, где продолжали необходимые постройки. Бабушка прислала на погорелое место, как писала она, еще 2 тысячи рублей.
К этому времени относится замечательное происшествие в семействе бабушки.
По слабости характера она была постоянно под влиянием второй своей дочери, графини Аграфены Степановны, оставшейся на всю жизнь девицею по уродливости телосложения (у нее было два больших горба спереди и сзади), но очень умной и еще более хитрой; она имела необыкновенное искусство подводить под гнев матери братьев и сестер, если сама была ими недовольна.
На этот раз, по ее же милости, был выгнан из дому и даже проклят матерью один из ее сыновей, граф Фёдор Степанович, отставной гвардии поручик. При начале войны (1812) он снова определился на службу и приезжал перед походом просить прощения у матери, но мать не пустила его на глаза и не хотела благословить.
В один зимний вечер, когда бабушка жила в Симбирской своей деревне, Аграфена Степановна вдруг страшно вскрикнула и упала без памяти. Когда привели ее в чувство, узнали, что перед нею наяву показался брат ее Фёдор и погрозил ей пальцем. Впоследствии получено было известие, что он умер от горячки в походе, в Могилевской губернии, в тот самый день и час, когда явился сестре. Впечатление ужаса было в ней так сильно, что после того во всю жизнь свою она не могла спать одна в комнате и часто вскрикивала во сне.
Три года безвыездно прожили мы в Каменках; только отец мой ездил иногда в Москву на несколько дней. Случалось ли в это время что-либо замечательное с моими родителями или нет, я, конечно, не мог помнить; но о следующем случае так много рассказывали в моем детстве, что он живо сохранился в моей памяти.
У матери моей было приготовлено 1000 рублей асс. для уплаты процентов за имение в Сохранную казну; срок платежа уже наступил, и отец собирался ехать с этими деньгами в Москву. Вдруг деньги пропали.
Первое подозрение пало на горничную моей матери девушку Дарью, потому что шкатулка с деньгами стояла, в спальне под кроватью. Приводили всех людей к присяге; виновного не оказалось. Тогда люди, служившие в доме стали просить позволения идти в ближнее село Опарино, к кузнецу-колдуну, по прозванию Вахрула.
Отправилось 6 человек; из них один, дворецкий Петр Львов, пошел прямо к колдуну и просил указать вора, а прочие остались на лужке, не доходя до Опарина. Колдун сказал ему: "Украл деньги человек белокурый, кудрявый; он теперь курит трубку и хохочет". По этим признакам был заподозрен камердинер отца, крепостной человек бабушки, по имени Илья; но отец не хотел верить, считая его честным и усердным.
Однако, нужно было, как-нибудь достать денег, и мать моя решилась ехать в с. Богородское, в 12 верстах от Каменок, к своему родному дяде по матери, князю Никите Сергеевичу Долгорукову и просить у него 1000 рублей взаймы. Он дал охотно, и отец мой собрался ехать в Москву, а накануне отъезда решился допросить Илью.
"Завтра я еду в Москву, сказал он, и беру тебя с собою, чтобы оставить у матушки. Все тебя подозревают, и колдун указал на тебя слишком ясно. Лучше признайся. Если ты признаешься, даю тебе честное слово, что матушка ничего не узнает; а если не признаешься, то все расскажу ей, и она, наверное, прикажет отдать тебя в солдаты".
Илья упал в ноги, признался и возвратил 1000 рублей, спрятанные им на чердаке. На другой день отец поехал в Москву, оставил Илью у бабушки, но ни слова не сказал о краже. Вор скоро попался на другой краже, и всё-таки был отдан в солдаты. Мать моя, между тем, повезла деньги обратно к дяде, но он не взял их и подарил ей, сказав: "Не люблю давать денег взаймы, но если дал, назад не беру".
Я до сих пор ни слова не сказал о семействе Долгоруковых, родственном моей матери. Родной дед ее, Сергей Никитич Долгоруков был женат на княжне Варваре Осиповне Щербатовой. Он был очень богат, едва ли не богаче всех современных ему Долгоруковых; потому что имения, доставшиеся ему от отца, не подверглись конфискации при императрице Анне. Он умер около 1796 года.
Подарок князя Никиты Сергеевича моей матери был неслыханной редкостью; при этом он сказал ей: "Бога ради, не говори матушке; боюсь, что она изволит прогневаться". Вообще князь Никита Сергеевич не любил помогать родным, в числе которых было немало бедных; но он охотно строил церкви в своих имениях, снабжал их капиталами, не жалел денег для монастырей и богаделен.
Нужно, кстати сказать, несколько слов об опаринском колдуне Вахруле. Он выкупился на волю, поступил в Троицкую Лавру, там был пострижен с именем Варлаама и умер около 1830 года. Монахи рассказывали, что он страшно мучился в последние часы и видел будто бы диаволов, окружавших его постелю. Живя в Посаде, я пытал расспрашивать его, как мог он разгадать покражу, но он не сказал мне ни слова.
В конце 1815 года новая беременность моей матери заставила нас переселиться в Москву. Нанят был дом Римского-Корсакова на Смоленском бульваре.
Мне кажется, что я как будто помню это время, хотя мне не было еще 4-х лет. Помню, что тогда играл я карикатурами на "Бонапарта, изверга человечества, корсиканского кровопийцу" и пр.: такова была ненависть к Наполеону, после недавнего нашествия его на Россию.
Были у меня азбучные карточки с карикатурами на каждую букву: так под буквою "В" французские солдаты ели и похваливали воронье мясо; а под буквою "3" был представлен Наполеон, ведущий на помочах сына, а впереди бегущий заяц. Подпись под карточкой: "Гуляй, мой милый сын, будь истый корсиканец: будь зол, как чёрт; будь подл, как я, и трус как заяц".
На других карточках были портреты сподвижников Наполеона в таком порядке: Сульт, Талейран, Даву, Ожеро, Савари, Ней. При складке их, выходила надпись: "Стадо свиней".
Были и другие складные карточки, в которых к туловищу Наполеона прикладывались разные головы: тигра, осла, беса и т. д. Еще помню деревянные куклы, изображавшие "злодея Бонапарта", в таком же безобразно-смешном виде.
Вот понятия об Отечественной войне, с какими росло наше поколение!
Весною 1818 года мы опять из Каменок приехали в Москву в начале марта, а 17 апреля пушечные выстрелы возвестили "рождение царственного младенца". Москва ликовала, и вслед за нею вся Россия.
А у меня, кроме общей радости, была своя особенная: двоюродный дядя отца моего, граф Фёдор Андреевич Толстой, через зятя своего, Арсения Андреевича Закревского выхлопотал мне "производство в пажи". Вся мундирная форма для меня поспела ко времени крещения новорождённого великого князя Александра Николаевича, и я в новом наряде стоял в этот день, вместе с моим приятелем и ровесником Николаем Линдфорсом (сыном генерала, убитого в Бородинской битве) у дверей залы из Николаевского дворца в церковь Чудова монастыря.
Мимо нас прошла императрица Мария Фёдоровна, а вслед за нею статс-дама (если не ошибаюсь, княгиня Ливен) пронесла на подушке августейшего младенца. Величественная фигура вдовствующей государыни и приветливая, милостивая улыбка ее при взгляде на нас, двух малюток-пажей, сохранились навсегда в моей памяти.
В этот приезд мы нанимали дом в нескольких шагах от дома бабушки. Это время мне очень памятно; я часто бывал у бабушки. Она очень ласкала и баловала меня. С нею жил тогда младший ее сын, граф Петр Степанович и две дочери: графиня Елизавета Степановна, уже овдовевшая после брака с графом Григорием Сергеевичем Салтыковым, и описанная выше графиня Аграфена Степановна.
Остальные члены семьи Толстых по смерти отца разбрелись в разные стороны: граф Степан Степанович, разжалованный при Павле и прослуживший несколько лет солдатом, сошел с ума и отвезен на жительство в деревню; Фёдор и Всеволод Степановичи умерли во время войны; Александр Степанович, женатый на Марье Ивановне Головиной, имел уже двоих детей и служил в Петербурге в Сенате; Николай Степанович был женат на Екатерине Алексеевне Спиридовой, дочери известного адмирала (Алексей Григорьевич Спиридов), и жил у тестя в Ревеле; Михаил Степанович женился на девушке простого звания, против воли матери, и был у нее под гневом; Андрей Степанович служил в гусарах.
Некоторые из дядей моих (кто именно, не помню) были тогда в Москве. Всем им, начиная с отца моего, очень хотелось приступить к разделу имения, оставшегося после отца их и находившегося в заведывании матери или, лучше сказать, сестрицы их Аграфены Степановны, а ей этого вовсе не хотелось. По ее внушениям, бабушка долго не соглашалась, ссылаясь "на несовершеннолетие младшего сына и на сумасшествие Степана Степановича".
Сверх того и сами наследники, вовсе недружные между собою, ни в чем не могли согласиться. Не ранее, как к концу 1818 года, состоялся полюбовный, но при посредстве поверенных, раздел, по которому отец мой получил половину очень хорошего имения в Малоархангельском уезде; другая половина того же самого именья досталась брату его Александру.
Приятное известие об окончании раздела отец мой получил, живя по-прежнему в Каменках, в доме только что оконченном постройкой. Этот дом в своем роде был замечателен. Он весь состоял из разных пристроек, как будто прилепленных к небольшому старому дому с разных сторон; в некоторых местах он был в два этажа, а в других в один. Комнаты были большие, но невысокие; окна маленькие, в шесть стекол.
На одном конце дома были две детские; на другом конце очень большая комната, - библиотека во всю ширину дома с итальянскими окнами и стеклянными дверями и балконами на обе стороны; один из них выходил в сад, а другой на двор. За библиотекой, наполненною множеством книг в четырех огромных шкафах, была цветочная оранжерея. Из двух мезонинов, каждый по четыре комнаты; в одном жил отец мой, а в другом бабушка Елизавета Андреевна и при ней я, пока не перешел еще с женских рук в мужские.
По страстной любви покойного отца моего к ботанике и садоводству, в саду нашем и оранжерее было множество прекрасных цветов. Кроме того были еще две оранжереи виноградная и ананасная. Расходы на этот предмет были довольно велики, и долги снова начали возрастать с каждым годом.
Возвращаюсь к счастливому моему детству. Прелестный наш сад, укромный, где я играл в летнее время, под густыми липами, и еще бабушкины канарейки были первым моим наслаждением, лучше всяких игрушек. Что может быть краше и милее золотого детского возраста, не стеснённого никакими заботами, ни даже заботою об уроках!
Впрочем и в это время я кой-что уже знал и кой-чему учился, только не испытывал еще труда и беспокойства от срочных уроков. Когда выучился я читать и писать не помню; этому научила меня мать моя очень рано; она же выучила меня читать и говорить по-французски. А отец, страстно меня любивший, часто по вечерам рассказывал мне целые повести из русской истории, из мифологии, из истории Троянской войны. Память была у меня отличная; все слышанное сохранялось в ней слово в слово.
Он читал мне стихи, и я, прослушав их два или три раза, знал их наизусть. Так продолжалось года два, пока не наняли мне учителя.
В том же 1818 году, если не ошибаюсь, ездили мы всей семьей в Красное, к Сумароковым. Мы ночевали в Ростове и в Спасо-Яковлевском монастыре случилось мне видеть отца Амфилохия. Я был еще очень мал, а блаженный старец стоял уже на пороге вечности (1824).
В звании причетника, а позднее дьякона, он отличался кротостью, искренним благочестием и строгостью жизни. Как искусный иконописец, он находился в числе художников, возобновлявших стенописание московских соборов в 1770 году, по воле Екатерины II. С 1780 года началось 40-летнее служение о. Амфилохия в должности гробового старца при раке св. Димитрия.
Слава, следующая за "смиренным, подобно тени", вскоре сделала его известным не только жителями Ростова и окружных мест, но и богомольцам из всех краев России, и многие знатные особы считали себе за счастье быть духовными детьми его. В числе их была и графиня А. А. Орлова-Чесменская. Сам император Александр I обратил внимание на смиренного старца, украсил грудь его драгоценным наперсным крестом и удостоил своим посещением его келью.
Подведя меня к старцу, стоявшему у раки св. Димитрия, мать моя просила его дать мне наставление; старец позвал всю нашу семью к себе в келью. Здесь он довольно долго говорил с моими родителями, но я не вполне понял слова его и позабыл их; заметил только, что мать моя плакала, слушая о. Амфилохия.
Потом он, обратясь ко мне, спросил: умеешь ли читать, знаешь ли заповеди? Читать я умел, но заповеди знали нетвердо. "Помни пока первую и пятую заповеди: молись Богу усердно и почитай родителей. Читай чаще жития святых: много доброго узнаешь, а чего не поймешь, проси, чтобы тебе объяснили".
Эти слова неучёного, но богоугодного и прозорливого старца глубоко врезались в моей памяти. Любовь к чтению жития святых, особенно русских, осталась во мне навсегда.