Воспоминания графа Михаила Владимировича Толстого
Прежде, нежели говорить о самом себе, я должен познакомить читателей с семейством, из которого я произошел, с теми ближайшими родными, которые окружали меня во время моего младенчества.
Дед мой, отставной бригадир граф Степан Фёдорович Толстой (род. 1756) был человек образованный по своему времени: говорил на французском, немецком и голландском языках (на последнем, потому, что был когда-то послан курьером к Нидерландским генеральным штатам и пробыл около года в Гааге).
После отца своего графа Федора Ивановича, родного внука первого графа Толстого (Петр Андреевич), он получил незначительное состояние, но разбогател женитьбой и хозяйственными оборотами, в особенности винокуренными заводами, которых имел несколько в Орловской и Симбирской губерниях.
Детям своим он старался дать самое лучшее воспитание, какое было тогда возможно, - при помощи эмигрантов, набежавших целыми ордами в Россию от ужасов первой Французской революции.
Деда, умершего за несколько лет до моего рождения, я, конечно, не мог знать; но хорошо помню жену его, а мою бабку, графиню Александру Николаевну, рожденную княжну Щербатову.
Как теперь вижу её: старушку в большом белом чепце и пестрой шали, сидящую в широком вольтеровском кресле. Перед ней, на столике, окаймленном бронзою, киевский молитвенник, карты в футляре для пасьянса и несколько склянок с лекарствами. Подле нее, на стуле, на мягкой подушке, неподвижно лежала толстейшая старая моська Князь и с утра до вечера грызла сахар.
Бабушка не пользовалась репутацией умной и образованной женщины, никогда не занималась чтением и с трудом подписывала свое имя. Она была добродушна и не скупа, но беспечна в делах, отчего богатство деда значительно уменьшилось по кончине его, еще прежде раздела между сыновьями и дочерьми.
А этих наследников было немало: кроме детей, умерших в младенчестве, достигли совершеннолетия 9 сыновей: Владимир, Степан, Федор, Михаил, Николай, Александр, Андрей, Всеволод и Петр, и 3 дочери: Елизавета, Аграфена и Марья.
Отец мой, граф Владимир Степанович, был старшим в этой семье.
Он родился в Киеве, куда родители его приезжали на богомолье, 28 марта 1778 года. Дед ничего не щадил для воспитания своего первенца: главным наставником его с семилетнего возраста был ученый аббат Эперне (abbé d’Epernay, docteur еn Sorbonne, ci-devant chanoine de Saint Denis), а по смерти этого старика, другой аббат, - эмигрант Вернон, из числа последователей школы энциклопедистов.
Насколько, первый из них, мог быть полезным своему питомцу глубокой ученостью, соединенной с искренним благочестием, настолько, последний, был вреден безбожием и безнравственностью. И то, и другое влияние впоследствии отразилось на отце моем. При отличных способностях и необыкновенной любознательности, он учился очень быстро и удивлял своих сверстников множеством сведений из разных наук и знанием языков: французского, итальянского, английского, даже латинского и греческого, двух последних языков не знал тогда никто, кроме семинаристов.
Замечательно, что, обладая классическим образованием и эстетическим вкусом, отец мой плохо учился математике и терпеть не мог немецкого языка.
Записанный в детстве, по тогдашнему обычаю, в Преображенский полк, он был произведен из сержантов в прапорщики лейб-гв. Преображенского полка в конце 1796 года, при вступлении на престол Павла I-го; а во время коронации этого государя был прикомандирован в числе немногих офицеров гвардии, знакомых с несколькими иностранными языками, к приему иностранных посольств, за что награжден чином подпоручика.
Вскоре после того он вышел в отставку, когда второй брат его Степан Степанович, был "разжалован в солдаты" за какую-то дерзость во фронте.
С того времени началась для отца моего праздная светская жизнь. Красивый, ловкий, умный, он имел большой успех в свете, тем более, что слыл любимым сыном богача, у которого каждое воскресенье был вечер с танцами и ужином, иногда на 100 человек и более. В 1807 году он женился по любви на Прасковье Николаевне Сумароковой.
Перехожу теперь к родным моей матери.
Родной дед ее, капитан Андрей Васильевич Сумароков, очень небогатый помещик Нерехотского уезда, был женат на дочери весьма известного в свое время, Ивана Семеновича Шокурова, и получил за нею в приданое, в том же уезде село Красное-Шокурово с несколькими деревнями, где провел остаток своей жизни, умер и погребен в построенной им каменной церкви.
Прабабка моя, Прасковья Ивановна, была женщина старого покроя, носила душегрейки, повязывала голову платком и не знала грамоте; в фамильных бумагах сохранился документ, подписанный, за неумением ее грамоте, крепостным ее человеком.
После Андрея Васильевича Сумарокова остались дети: сыновья - Николай и Алексей и дочери - Александра, Анна, Елизавета и Аграфена. Родной дядя моей матери, Алексей Андреевич Сумароков, дослужившись в Семеновском полку до чина гвардии поручика, вышел в отставку и поселился в сельце Луневе на красивом берегу Волги, в 10 верстах от имения брата.
Там прожил он весь век старым холостяком, построив себе прекрасный дом и занимаясь постоянно рыбной ловлей в Волге, для чего имел несколько лодок, много рыболовных снастей и более 20 рыбаков из обширной его дворни. Почти все эти рыбаки и многие другие из числа дворовых были его крестники и звались Алешками № 1, 2, 3 и т. д.
Только один камердинер удостоен был имени Алексея. Алексей Андреевич никуда почти не выезжал, но к нему ездило много соседей. У него был отличный стол, повара, выученные в московском английском клубе. Он скончался в глубокой старости в феврале 1841 года.
Из сестер его три: Анна, Елизавета и Аграфена Андреевны дожили век свой девицами; только одна старшая Александра Андреевна была замужем за майором Афанасием Фёдоровичем Тухачевским. Я не застал в живых ни ее, ни ее мужа, но хорошо знал трех дочерей их, а моих двоюродных теток; из них старшая Варвара Афанасьевна была очень умная и дельная женщина; она любила давать советы родным.
Семейство Сумароковых отличалось необыкновенным согласием и родственной любовью во всех его членах. Младший брат и сестры чтили старшего брата как отца и никогда не называли его иначе как "батюшка братец", а он звал их по имени и отчеству и говорил им "ты".
Все они были известны благородством души, честными правилами жизни и самою неистощимою благотворительностью. Невозможно перечислить всех бедных дворян и дворянок, которых они воспитали, определили на службу или выдали замуж.
Образцом всех этих добродетелей был глава семьи, родной дед мой, отставной бригадир Николай Андреевич Сумароков.
Честность и прямота его были так известны, что к нему приезжали судиться третейским судом не только ближайшие соседи, но и помещики отдаленных уездов Костромской губернии; решения его в таких случаях исполнялись беспрекословно. Когда, по смерти матери, ему пришлось делить имение с братом и сестрами, они прямо сказали ему: "Что вы, батюшка-братец, нам пожалуете, тем и будем довольны".
Впоследствии мне случалось слышать от них самих, что он пожаловал им больше, чем следовало. Состояние свое он увеличил женитьбой и неожиданными наследством от дальнего родственника.
Дедушка был женат на княжне Александре Сергеевне Долгоруковой, получившей в приданое около тысячи душ. Троюродный брат отца его, обер-шталмейстер и Андреевский кавалер Петр Спиридонович Сумароков завещал Николаю Андреевичу, помимо ближайших наследников, жалованное ему имение в Псковской губернии.
Этот Петр Спиридонович замечателен по необыкновенному приключению в его жизни. Он был генерал-адъютантом при графе Павле Ивановиче Ягужинском в то время, когда император Петр Второй скончался в Москве, и члены Верховного совета решились пригласить курляндскую герцогиню Анну Иоанновну, с условиями, ограничивающими ее самодержавие.
С этими условиями поехали к ней в Митаву некоторые из верховников, строго запретив всем под смертной казнью какие-либо сношения с избранной ими новой императрицей, покуда они сами не увидятся с нею. Но Ягужинский, желая выслужиться перед новой государыней, отправил к ней курьером Сумарокова с письмом, в котором советовал "согласиться на все условия, а после уничтожить их царскою властью".
Сумароков успел подать письмо до приезда депутации, но, к несчастью, на обратном пути попался навстречу верховникам, которые нещадно высекли его кнутом, еле живого заковали в цепи и отправили в Москву, где в то же время был арестован и покровитель его Ягужинский.
Но вскоре порушились все замыслы верховников. Императрица Анна осыпала своими милостями Сумарокова, который умел понравиться и фавориту ее Бирону.
Петр Спиридонович продолжал службу в следующее царствование; при Екатерине II он был сенатором, обер-шталмейстером и Андреевским кавалером, но осрамил свою старость "грязным процессом" со своей любовницей Анной Гарезиной, у которой хотел отнять подаренное им же самим имение и движимость. Гарезина принесла жалобу императрице, и Екатерина II писала в 1774 году московскому главнокомандующему князю Волконскому (Михаил Никитич):
"Желая всякому, несмотря на лицо, доставить правосудие, поручаю вам, наперед позвав к себе Петра Спиридоновича, ему сказать, что если оное дело подлинно так, как Гарезина в своем прошении пишет, то я удивляюсь, что он, в таком чине и в таких летах, не старается паче прекратить сего дела, но допустил его к своему бесславию до судебных мест".
Конец этого дела остался неизвестным. Петр Спиридонович умер 12 декабря 1780 года.
Слыхал я и о другом, также дальнем родственнике моего деда, сенаторе Павле Ивановиче Сумарокове, который начал службу в одном полку с братом дедушки, Алексеем Андреевичем и, будучи старше его чином, оказывал ему покровительство.
Впоследствии (кажется около 1820 года) Алексей Андреевич имел случай отблагодарить своего прежнего сослуживца и родственника: он ссудил Павлу Ивановичу довольно крупную сумму денег, когда тот находился в нужде, по увольнении от губернаторской должности в Новгороде.
Павел Иванович не забыл этой услуги и когда Алексей Андреевич прислал в Петербург осиротевшего своего внука Николая (сына дяди Петра Николаевича), для помещения его в артиллерийское училище, престарелый сенатор и достойная дочь его девица Марья Павловна, приняли и обласкали мальчика, как близкого родственника.
Брачная жизнь Николая Андреевича Сумарокова продолжалась недолго; супруга его Александра Сергеевна скончалась от чахотки 5 апреля 1797 года, в самый день Пасхи и коронации императора Павла.
Кончина ее, по рассказам очевидцев, была очень трогательна. Вполне чувствуя свое положение, она готовилась к смерти как добрая христианка: накануне причастилась Св. Таин, благословила детей с твердостью духа, старалась утешить мужа, горячо ее любившего, и сестер его, плакавших у ее постели.
Раздался первый звон пасхальной утрени; осенив себя крестным знамением и сказав: "Христос воскресе", она мирно предала дух свой Богу. У овдовевшего мужа ее осталось 5 малолетних детей: старшей из всех дочери, Прасковье, было 9 лет; сыновья: Сергей, Александр, Андрей и Петр были еще моложе; последний даже был у кормилицы.
Мать моя, Прасковья Николаевна Сумарокова, росла дома под надзором тёток; в особенности одна из них, Елизавета Андреевна вполне заменяла ей мать и после, по кончине старшего своего брата, перешла на житье в дом моих родителей.
Отец ее, а мой дедушка, не получивший почти никакого образования, сознавал однако необходимость дать возможно лучшее воспитание дочери: ее учили французскому, немецкому и английскому языкам, Закону Божию; какой- то известный в то время пианист, чуть ли не Фильд, учил ее музыке, а Йогель танцам.
Рано развилась она, и в 17 лет слыла одной из первых красавиц в Москве. Особенно восхищался ее красотой престарелый обер-камергер князь Александр Михайлович Голицын; он уверял всех, что "такой красавицы, как Сумарокова, он сроду не видывал".
Семейства обоих моих дедов были в родстве между собою: отец моей бабушки, графини Александры Николаевны, князь Николай Осипович Щербатов был родной брат княгини Варвары Осиповны Долгоруковой, матери другой моей бабки - Сумароковой.
Таким образом, обе бабки мои были двоюродными сёстрами, а дети их находились в троюродном или внучатном родстве.
Когда отец мой был помолвлен на моей матери, это родство, в настоящее время, легко разрешаемое архиерейскою резолюцией, составляло почти неодолимое препятствие.
Митрополит Платон, на поданном ему прошении надписал: "Не дерзаю разрешить столь непозволительного и незаконного брака". И родная бабушка матери моей, княгиня Варвара Осиповна Долгорукова, не хотела благословить внучку, несмотря на все просьбы отца ее. "С ума ты сошел, батюшка! И невеста мне внучка, и жених внук; стану я благословлять такую беззаконную свадьбу!".
Несмотря на все эти препятствия, брак состоялся; венчание происходило в церкви Тихвинской Богородицы, в Сущеве, 5 июля 1807 года.
Говорят, будто священник-старик, собиравшийся уже на покой, получил тысячу рублей. И во время венчания не обошлось без скандала: какие-то барыни кричали в церкви, что венчают двоюродных, и друг моего деда, Сумарокова, сенатор Василий Фёдорович Козлов, должен был унимать их и, наконец, попросту велел выгнать из церкви.
Новобрачные поселились в доме графа Степана Фёдоровича, в третьем этаже. Доходов было очень мало: отец мой получал от своего отца по тысяче рублей в год, а мать моя имела только 100 душ с весьма небольшим количеством земли в Дмитровском уезде Московской губернии и еще 40 душ в селе Каменках, в Александровском уезде Владимирской губернии, с маленьким флигелем, в котором и жить было нельзя.
К сожалению, покойный отец мой не умел отказывать себе в своих прихотях: каждый вечер играл в клубе и любил пить шампанское с приятелями. Долги росли ежедневно. Менее нежели через год после свадьбы, мать моя прежде времени родила мертвого младенца, затем еще три сряду, несмотря на попечение знаменитых в то время врачей, Вильгельма Михайловича Рихтера и доктора моей бабушки, Пфеллера.
В феврале 1809 года скончался дед мой, граф Степан Фёдорович и, по завещанию его, погребен в Задонске, возле могилы преосв. Тихона, чтимого ныне в лике святых. Дедушка знал великого святителя при жизни его, пользовался его наставлениями и глубоко чтил его память. Похоронные хлопоты, в Москве, поручены были другому моему деду, Сумарокову. Бабушка, отдавая ему ключи от сундука, сказала: "Отец ты мой, Николай Андреевичу похлопочи Бога ради, денег не жалей, возьми сколько надобно, только чтобы все было прилично".
После я слышал, что похороны деда, вместе с доставлением тела его в Задонск, стоили не более 3 тысяч рублей. Мать моя лежала тогда в постели после первого выкидыша, но слышала все надгробное пение, потому что тело ее свекра лежало в зале под ее спальнею. Когда она несколько поправилась, то с отцом моим переехала на Пресню, в деревянный дом, подаренный им отцом моей матери, и вскоре после того они поехали на лето в село Красное.
Здесь случилось страшное несчастье. Братья моей матери были в гостях за несколько верст от Красного, у дяди своего Алексея Андреевича, и во время отдыха его после обеда поехали кататься на лодке по Волге. От какой-то неосторожности лодка опрокинулась, и трое юношей потонули. Едва успели спасти младшего из них, Петра Николаевича, 14-летнего мальчика.
Двое старших - Сергей 21 года и Александр 19 лет были уже на службе в московском архиве иностранной коллегии; третьему, Андрею, было 17 лет. Тела их отысканы на другой день далеко от места, где они погибли, и погребены в селе Блазнове, принадлежавшем дяде их.
Не берусь описать горести отца, внезапно потерявшего трех взрослых сыновей; как истинный христианин, он перенес это несчастье с твердостью: никто не слыхал от него ропота; несколько дней и ночей он провел почти в беспрерывной молитве. Но окружающие его заметили, что после того он никогда не произносил имен утонувших сыновей и не бывал в усадьбе своего брата, где совершилась эта, ужасная катастрофа.
Не могу умолчать о том, что предстоявшее горе было ему предсказано за несколько лет.
Сестры его, постоянно жившие в доме старшего своего брата, имели обыкновение ездить ежегодно в Суздаль для поклонения св. мощам и для посещения одной юродивой, которую они очень почитали. Эта юродивая, по имени Марфа Яковлевна, имела дар прозорливости, и многие предсказания ее сбывались.
В 1804 году дедушка вздумал поехать в Суздаль вместе с бабушками, но не пошел с ними к Марфе Яковлевне, потому что не любил юродивых и боялся всяких предсказаний. Увидев сестер его, блаженная тотчас же сказала им: "Отчего же братец ваш ко мне не пожаловал? Грешной Марфуше непременно надо его видеть".
По такому усиленному приглашению Николай Андреевич пошел к ней и услышал такие речи: "Всякое добро от Бога, и всякое горе от Бога, нам на пользу, на очищение грехов. И ты, голубчик Николай Андреевич, в горе не ропщи на Бога, а молись и предавайся в Его святую волю".
Дедушка отвечал ей, что "у него, по милости Божьей, нет горя". "Коли нет, сказала она, так Бога благодари; а когда придет горе, вспомни про слова грешной Марфуши. Скажи тогда: Бог дал, Бог и взял". Думаю, что слова юродивой праведницы припомнились в свое время несчастному отцу.
Твердая душа старика перенесла горе, но тело не выдержало. Он скончался 4 мая 1810 года; тело его погребено в Новоспасском монастыре, в одной могиле с женой его и рядом с могилами родных ее, Долгоруковых. Преосвященный Августин, тогда еще викарий Московский, совершавший отпевание над его телом, говорил после того своим знакомым: "Вчера была память многострадального Иова, и я отпевал Иова; по имени он был Николай, а по житию Иов".