1919 год. Криница
Пелагея стояла во дворе у деревянного столика и резкими движениями рубила капусту на засолку.
- Эх... - свекровь её сидела рядом, заплетая внучке Ефросинье косичку и качала головой: - испокон веков в нашей семье было заведено, что мужик капусту квасит. Тогда капустка хрустящая, ароматная получается.
- А я, что же, мама, не съедобной её делаю? - Пелагея улыбнулась.
- Съедобной, конечно же... Ты у меня на все руки мастерица. Да вот только мужицкое то дело капустку крошить, так было у нас всегда.
- У нас всегда и дрова мужик рубил, и землю пахал, и сено заготавливал. Что же, мама, делать теперь, коли нет у нас больше мужика?
Свекровь заплакала, слегка оттолкнув от себя внучку, которой закончила косу плести. Затем шмыгнула носом и вытерла глаза кончиком платка.
- Клюковку... Клюковку не забудь добавить.
Пелагея положила тесак на стол, вытерла руки о фартук и подошла к свекрови. Обняв её, она сама едва сдерживала слёзы.
- Он вернётся, мама. Вот увидите, вернется. Разве же не сможет он прийти к ребятишкам своим? Это я ему не люба, а во Фроське и Гришеньке он души не чает.
- Ну чего ты придумываешь? - вздохнула Акулина. - Любит он тебя, еще как любит.
Пелагея опустила голову и произнесла:
- Ничего я не придумываю. Вы ведь помните, какой я была глупенькой и наивной, и каким гулякой был Ефрем. Только вот я отчего-то по простоте своей подумала, что со мной жить станет и ни на одну бабу другую не посмотрит. Как же я рада была, когда вы пришли сватать меня! Ефрем вот только радости особой не выказывал.
- Но хорошо ведь жили, не обижал он тебя.
- Хорошо жили, только вот когда я Фросеньку родила, он будто бы разочаровался. Я никому тогда не говорила, но Ефрем сразу после родов разочарованно произнёс:
- Ну вот, девчонка...
Он ведь не подошел даже к ней, и мне ни слова не сказал. В лоб поцеловал и пошел сено косить.
- Я не знала этого, - покачала головой свекровь.
- Вы и не могли знать, жили-то в доме своей старшенькой, Аленки. Знаете, когда он Фросю первый раз на руки взял? Когда она в горячке была от того, что зубки лезли. Плакала так жалобно, стонала. Вот тогда и взял её на руки, стал качать, да что-то ей шептать, так дочка и успокоилась. Вот с той поры Ефрема будто подменили - Фросю с рук не спускал, и когда я с Гришенькой ходила, помогал мне. Но только не ночью... Поважнее дела у него ночью находились, Манька-Скворчиха его привечала. Придет под утро в хмельном угаре, довольный, весь светится, а мне говорит, что с мужиками сидел. Только вот у какого из наших мужиков длинные рыжие волосы?
Свекровь молчала, не зная, что сказать. Отчего невестка не говорила ей ни слова? Она бы уж нашла способ сына приструнить.
- Как Гришаня родился, - продолжила Пелагея, - так он мне из города гребень красивый привёз, платье на ярмарке добыл нарядное, да бусы красные. Только вот с той поры я стала будто бы бабой при его детях, нянькой, а женщину он во мне будто и не видел.
- Не придумывай, - как же Акулине было горько слышать от любимой невестки такие слова. - Как же не видел, коли красавица ты у меня? Да на такую только глядеть, да глаз не отводить.
- На других он глядел, мама. А как на прииск решил податься, так вздохнула с облегчением - думала, что и рубликов заработает, и его делить ни с кем не придется.
- Думаешь, на прииске нет баб?
- Там не до любви. Потап как приехал, понарассказывал о труде, после которого так устаешь, что лишь бы голову склонить и спать. А ежели и были там бабы, так хоть не на моих глазах. И чего вот его понесло с прииска в революцию? - Пелагея заплакала, закрыв лицо руками.
Ефрем и в самом деле уехал на прииск, обещая супруге, что заработает денег и купят они вторую корову, а к курам еще и гуси с утками добавятся. И что Фросю с Гришей обует и оденет так, что другие деревенские завидовать будут. Дважды он присылал жене денег - в первый раз она купила телочку, а во второй раз башмачки детям и ситца на рубахи, да не стала больше тратить. А потом ей пришло письмо - Ефрем с дружком подался к революционерам, вершить судьбу страны.
- Ополоумел, что ли? - Акулина плакала, когда Пелагея показала ей это письмо. - Где мы, а где революция! Что нам до той революции, коли детишек кормить надобно, да дома трудиться? А оно какая разница, при какой власти? Неужто мы в барских домах жить станем?
- Дружки его с толку сбили, иначе никак! - Пелагея сердито вышагивала от стены до стены, да так сердито, что аж доски на полу угрожающе скрипели. - Это что же получается - я вот уж сколько месяцев одна тут, дрова, что он наколол, на исходе, сенокос уж на носу, а он судьбу страны вершить надумал? Обо мне бы лучше подумал, о детях, о матери. Как вот мы тут одни?
- Пелагеюшка, я мужа Аленки попрошу, подсобит, дровишки подколет, а с другим зятем и сено покосят.
- Не надо просить, - наконец Пелагея выдохлась и присела на лавочку. - У Алёны шестеро ребятишек мал мала меньше, у Арины трое и четвертого носит, их мужья при них быть должны. Сама справлюсь.
- А я подсоблю, - кивнула Акулина. - Завтра же к тебе в дом переберусь. Внучки моли старшие уж сами справляются, а у Аринки свекровь приехала, не очень мы со сватьей, оттого к ним не пойду. Вернусь в свой дом, где с мужем жила, детишек растила, где теперь ты с моими внучатами живешь. Хватит уж дочкиных нянчить, детишки Ефрема тоже в бабкиной заботе нуждаются.
- А я давно вам говорила, - улыбнулась тогда Пелагея. - Чего жить по чужим избам, коли своя есть? Собирайте вещички, завтра на телеге перевезем.
Вот так Акулина вернулась от старшей дочери в свою избу, где проживала невестка и двое её внуков. Они вместе управлялись по хозяйству, вместе Фросю с Гришей растили, вместе и писем ждали, которых, впрочем, не было.
- Жив ли он, - все вздыхала Акулина, - свечи ставлю за здравие, а сама думаю - туда ли её несу?
- Покуда нет дурных вестей, так и я за здравие свечу ставлю. Ох, мама, если уж меня-то разлюбил, так чего же о детях не вспоминает, о вас - о матушке своей?
- Видать, Пелагеюшка, не получается у него писать. Вернется он, вот увидишь, вернется.
Но вот уже прошло три года с тех пор, как Ефрем уехал, и два года, как "вершил" он судьбу страны, забыв о своих родных. Пелагея и думать не хотела о том, что его нет в живых, да только дни тянулись за днями, месяцы за месяцами, а от него ни слова, ни весточки. Писать он умел, обучал его Арсений Сергеевич, старый учитель, что поселился в их селе и доживал свои дни. Вот к нему малым Ефрем и бегал, читать и писать учился, да цифры складывать. Он, и еще парочка мальцов. Ефрем потом и Пелагею зимними долгими вечерами буквам учил, так что письма его она была бы в состоянии прочесть, да вот только где они?
***
Наконец Пелагея и Акулина успокоились, и женщина вернулась к капусте, велев Фросе принести клюквы, которую надо непременно добавить. Она утрамбовывала нарубленное в бочку, как вдруг услышала тихий стук в калитку.
- Кого принесло?
- А вдруг почтальон? - глаза Акулины зажглись радостным огоньком, в которых пылала надежда.
- Хоть бы, - Пелагея вновь вытерла руки и посмотрела на незнакомку, которая входила во двор после того, как Акулина с удивленным взглядом пропустила её.
- Пелагеюшка... Гости к нам.
Пелагея хмуро посмотрела на молодую девчонку. Её длинные каштановые волосы были заплетены в косы, глаза, почти синие, как грозовое небо, смущенно смотрели на хозяек. Но не это самое главное - на руках у неё был свёрток с младенцем. Видимо он спал, потому что не издавал не звука.
Молодка была одета на по погоде - вот уж неделю, как жара спала, а она в легком ситцевом платьице, на ногах туфельки, которые, того и гляди, развалятся. Пелагея поправила рукав кофты, и смахнула прядь волос, выбившуюся из-под платка.
- Кто такая? - спросила она девицу.
- Меня Марусей звать. Я из Самары буду.
- Маруся из Самары... А к нам чего?
- Так...Мне сказали, что на правильном пути я, что Ефрем Конев тут проживает... А вы мама его? - спросила она, повернувшись к Акулине.
- Матушкой буду, так, - кивнула женщина.
- А вы, стало быть, сестра? Ефрем говорил, что у него две сестры.
Пелагея почувствовала нарастающий гнев. Она вдруг поняла, что эта девица неспроста здесь. И про Ефрема не зря толкует.
- Жена я его, супружница венчанная. Мать двух его детишек.
- Как... жена? - девчонка затряслась, губы её задрожали, а из глаз слёзы потекли. Акулина поспешила забрать у неё ребенка, чтобы она его ненароком не выронила.
- Вот уж семь лет как. А кто ты такая? Отчего про Ефрема толкуешь?
- Я тоже его жена. Нас отец Георгий венчал в маленькой церквушке под Самарой.
Акулина, державшая на руках младенца, сидела на лавочке, уже догадываясь, что пришла в дом не вторая невестка, а самая настоящая беда. Но как же не хотелось верить, что её сынок так Бога прогневил. Где это видано, чтоб один мужик два раза венчан был, только если вдовец...
- Быть того не может, самозванка ты, - Пелагею трясло от злости, но она пыталась сохранять ровный тон. - Ефрем венчан в нашем храме Вознесения Господня, любой тебе расскажет, что так оно и было. И отец Сергий нас самолично венчал. И детушки наши от брака того родились. Ступай отсюда, милая, ступай. Не выйдет у тебя ничего.
- Но я и правда жена Ефрема. А это сынок наш, Митрофанушка. Венчались мы, как положено. А уж то, что наврал он отцу Георгию, то грех на душе его, - Марусе было обидно, что её во лжи обвинили. - А я жена его, такая же, как и вы. И дите у нас не во грехе рожденное. Так я думала, до сей минуты...
Она вдруг зарыдала, а Пелагея вдруг испытала чувство жалости и тут же на ум пришла мысль, что тут ошибка.
- Маруся, так мы может о разных Ефремах говорим?
- Конев, из Криницы. Про матушку свою он рассказывал, как она вдовой трёх детишек подняла. Что сестра у него есть, Алёна, да другая Арина. Про деревню вашу рассказывал, правда, говорил, что не вернётся сюда, что в городе жить останется. Он всё твердил, что за его заслуги боевые, то есть за то, что он активный гражданин новой страны, ему жилье дадут в городе. Мечтал, что в Петрограде, но и в Самаре было бы неплохо.
- Ишь, прохвост какой! - Пелагея топнула ногой в сердцах. - Матушка, это что же выходит? Он зазнобу себе нашел, семью новую, забыв про меня и про детишек наших? Ну ладно я, а Фрося с Гришей, они в чем провинились? А вы? А сёстры его? Ненавижу, вот с этой минуты я его ненавижу. А ты ступай отсюда! Ступай к своему Ефрему, живите хоть в Самаре, хоть в Петрограде, хоть у черта на куличиках! А этот дом, - она хлопнула по стене бревенчатой избы, - сына моего, Гришеньки. Меня сюда Ефрем после свадьбы привел, здесь я сына родила, здесь он вырастет и жену сюда приведет!
- Я не знаю, где Ефрем, - всхлипнула Маруся. - Полгода нет уж весточки. Он в госпиталь попал, где я работала от приюта. Я сирота... Он с ранением месяц лежал, любовь у нас с ним случилась. Ефрем ведь красивый, высокий, статный. А едва на ноги встал, так ухаживать начал, слова красивые говорил. А перед тем, как отправиться на Кубань со своим отрядом, он замуж меня позвал. Вот отец Георгий нас и обвенчал. Через неделю после венчания он отбыл, а я осталась ждать. Ефрем письма писал, а потом пропал. Я уж Митрофанушку родила, а вестей от него как не было, так и нет. Худо мне стало совсем, денежек нет, соседки по комнате не очень рады соседству с малышом, ведь каждая в госпитале работает, в комнатку приходит хоть часик подремать, а тут Митрофанушка... Я и подумала, грешным делом, что погиб он, а как сообщить мне - никто не знает. Вот и решилась к матушке его поехать. Коли помер, так ей бы сообщили. Да и внучка показать, познакомиться желала...
- И уж никак ты не ожидала, что тут жена его с детьми живёт, так? - Пелагея чувствовала вновь нарастающий гнев.
- Нет, - Маруся завыла, да так жалобно, что Акулина не выдержала, поднялась и поманила её в дом.
ПРОДОЛЖЕНИЕ