Полина стояла в цветастом отделе магазина, жмурясь от слишком ярких ламп. Ей хотелось поскорее выбрать пачку вафель и выскользнуть наружу подальше от людского шума, где не придётся то и дело ловить косые взгляды. Но рядом маячила мама. Её голос уже который раз пробивал общий гул:
— Не спасибкай, я сказала! Сколько раз повторять?
Полина вздрогнула, сжала подарок, который держала у груди, и опустила взгляд в пол. Мама повторила фразу с такой затаённой угрозой, что у девочки ёкнуло сердце. Она не понимала, почему простое «спасибо» вдруг заслужило такой тон. Вчера ведь всё было спокойно.
Тётя, стоявшая у соседней кассы, бросила на них настороженный взгляд. Полина почувствовала, как слёзы подбираются к горлу, но она заставила себя лишь тихо хмыкнуть — привычка, выработанная за годы подобных ремарок.
Мама цыкнула и двинулась к полке с макаронами, будто ничего особенного не произошло. Продавщица что-то буркнула вслед, а девочка следом побрела к прилавку, где на виду лежали льдисто-синие конфеты. Они притягивали взгляд холодным блеском упаковки. Полина взяла одну. «Возьми ещё для мамы», — мелькнула мысль, но тут же сама себя одёрнула. Она уже знала, что любое её порывистое «спасибо» или «пожалуйста» может быть неправильно истолковано.
Сначала этих уколов она не замечала. Мама иногда ворчала, что дочка слишком громко выражает радость или слишком долго выбирает, что взять на завтрак. Но после недавнего случая девочка поняла: стоит ей открыть рот, как натыкается на невидимую преграду. Мама могла прикрикнуть, могла обозвать, а могла просто громко вздохнуть, надевая маску разочарования. «Полина не умеет себя вести» — будто бы это было единственное, что ей хотелось донести до окружающих.
Минуткой позже они обе остановились у кассы. Мама с хмурым лицом протянула пакет хлопьев и пару лимонов, а Полина — ту конфету в сине-ледяной обёртке. Кассирша с пониманием посмотрела на девочку и пробила всё одним чеком. Слово «спасибо» просилось само собой, но Полина прикусила язык, боясь снова получить грозное «Не спасибкай».
Когда они вышли из магазина, холодный ветер хлестнул по щекам. Мама застегнула пальто, плотно вцепилась в пакеты и зашагала вперёд. Девочка со скрипом подошвы зашаркала следом. У неё не было планов на этот день, кроме как смотреть на то, как мама постепенно кипит от каких-то невысказанных обид. И всё же внутри зрело понимание, что так больше продолжаться не может.
— Полин, куда встала? — Мама остановилась у припаркованной машины и постучала пальцем по дверце. — Бардачок открой, убери конфету. Слушать мне нечего?
Полина сжала кулак. Хотелось крикнуть: «Да я просто хочу иногда говорить «спасибо» и не слышать это твоё злое „не спасибкай“!» Но слова застряли. Она помедлила, потом с готовностью открыла дверцу и спрятала конфету внутрь, хотя в глубине души чувствовала отвращение к собственному послушанию.
Дни шли таким чередом уже несколько месяцев: мама почему-то озлоблялась на любые вежливые словечки, словно их эхом отзывалась старая рана. Полина слышала семейные сплетни: в детстве бабушка часто шипела на маму за то, что та «не умеет говорить спасибо правильно». Маме это врезалось в память, и теперь, кажется, она старалась «исправить» собственную дочь. Но получался какой-то странный метод через обесценивание.
Возле подъезда мама сверилась с телефоном, пробормотала о рабочем созвоне и поспешила наверх. Полина, отстав, задержалась у лестницы, сунула руки в карманы и почувствовала заветную конфетку. Когда-то она с радостью дарила вкусняшки маме, искренне улыбалась, говорила «спасибо» cashier’у, курьеру, учительнице. Теперь каждый «благодарственный» жест девочка старалась спрятать, чтобы не вызвать очередную волну недовольства.
— Полина, мне некогда! — из-за двери раздался мамин раздражённый голос. — Сейчас опять будешь тут копаться, дуться. Может, на уроки лучше сядешь вовремя?
— Иду! — крикнула Полина. Она нащупала в кармане фантик и засунула его глубже. Главное — не показать новой трещины, которая сотрясает её сердце.
Вечером, когда мама варила суп на ужин, девочка осмелилась подойти ближе:
— Мам, а можно я завтра сама схожу в булочную? — Это был слабый шажок на встречу собственному «я», на проверку, останется ли хоть маленькая лазейка быть собой.
Мать вытерла руки о полотенце, повернулась и хмуро посмотрела на дочь:
— И кто тебе сказал, что тебе это надо? У нас дома всё есть.
Полина вспомнила, как когда-то в своей наивной беззубой улыбке она восторженно хлопала в ладоши: «Мам, а можно вот это? Спасибо, мам!» Ей тогда казалось, что это и есть нормальные отношения: просить и благодарить. Но теперь любое проявление весёлого «спасибо» вызывало только горький привкус. Она потеребила рукав кофты и сделала крохотный вдох:
— Я просто хочу зайти... ну, посмотреть, выбрать что-нибудь сам... И мне нравится говорить «спасибо» продавцу. Это разве плохо?
Мать сдвинула брови:
— Слишком балованная стала. Всё тебе дозволять — от рук отобьёшься. А «спасибо» твои лишь глупая привычка, от которой одни проблемы. Ещё раз услышу это слово — опять пойдём разбираться.
Мешком рухнула тишина. В тот миг что-то оборвалось внутри Полины. Ей показалось, что все старания доказать свою искренность обернулись чем-то гадким, уродливым. Невольно она вспомнила ту сцену в магазине, где случайная тётя бросила на них презрительный взгляд. *Может, люди понимали, что мама несправедлива?* И всё-таки девочка продолжала бояться ослушаться.
Во время ужина они почти не разговаривали. Наутро Полина как ни в чём не бывало взяла учебники и, пробормотав, что после школы заглянет в магазин, выскользнула из квартиры. У всех детей есть своя зона свободы — пусть и крошечная. Её зоной была дорога до школы и обратно, когда можно хоть на пять минут стать самой собой. Так она и сделала: первым делом, минуя ворчливого дворника, девочка улыбнулась ему и тихонько сказала:
— Спасибо, что чистите двор.
Дворник усмехнулся в ответ:
— Да не за что, малышка.
Полина на секунду прикрыла веки. Обычной вежливой фразой она будто освобождалась от странного запрета, как если бы наконец вдохнула свежего воздуха. Но предстояло главное — суметь выстоять против материнской критики.
Она вернулась домой после обеда. Мама уже сидела на диване, смотрела новости с напряжённым выражением лица. Пакет с покупками стоял рядом с ней. Дочь тихо положила тетради на стол.
— Что набрала? — Мама приподняла бровь, указывая на пакет.
— Немного печенья, хлеб на завтрак. И… ещё… я сама благодарила продавщицу, — проговорила Полина, невольно хмыкнув.
Сердце бешено стучало, но она не отвела глаз. Мама шумно вздохнула:
— Опять по-своему? Зачем тебе это «спасибо», неужели не понятно, что мне от этого тошно? Хочешь, чтоб на нас смотрели, как будто мы тут шоу показываем?
Полина сжала руки в кулаки. Слезы жгли горло, а сознание твердило: *Сейчас или никогда.* Она набрала воздуха в лёгкие:
— Мне важно говорить эти слова. Можно, я буду решать, что говорить, а что нет? Я не хочу больше бояться тебя или твоих упрёков.
Мать окаменела, будто её ударило током. На мгновение комната наполнилась напряжением, похожим на грохот надвигающейся грозы. Полина приготовилась к очередному окрику. Но за долгую минуту молчания мама только криво улыбнулась, а потом медленно покачала головой, словно поняв что-то в собственном прошлом.
— Делай, как знаешь… — выдавила она вполголоса.
В этот момент девочка увидела в маминых глазах что-то новое: усталость и смятение. Словно женщина внезапно осознала, что залечивала свою детскую рану, перенося обиду на дочь. Полина подняла лицо, посмотрела прямо в глаза матери и, не скрывая внутренней дрожи, сказала:
— Спасибо за то, что выслушала. Правда.
Мать ничего не ответила, только мельком коснулась рукой плеча дочери, и этот почти неуловимый жест воплотил в себе целый диалог, невысказанный, но понятный им обеим. В настроении Полины текучим теплом отозвалась уверенность: теперь кто-то позволил ей быть собой, и она разрешила это прежде всего себе самой.
Затянувшееся похолодание, кажется, дало трещину. Мать прошла на кухню, тихо попросила помочь накрыть на стол. Когда девочка взяла тарелки, во взгляде мамы уже не читалось той озлобленности, что была утром. Может, это временно и завтра опять всё вернётся на круги своя. Но Полина чувствовала, что маленькая важная победа уже состоялась. Она научилась защищать собственное право на искренность.
Через некоторое время, когда они садились ужинать, мама всё же сказала что-то не вполне ласковое, но уже без той режущей ноты. И Полина лишь улыбнулась про себя, потому что знала: хоть им предстоит ещё длинный путь, она наконец-то имеет право говорить «спасибо» — и никакое «не спасибкай» не заставит её сомкнуть губы навсегда.
конец