Анна сидела в тесном офисном закутке и старалась сосредоточиться на отчётах. Клавиши стучали вразнобой, словно торопили время, а за спиной всё громче звучало тиканье настенных часов. В какой-то миг ей почудилось, что каждое «тик» бьёт в висок и словно дробит сознание. Она убрала волосы в небрежный пучок, таща резинку с чуть дрожащими пальцами, и подумала: *Серое утро, серые люди, словно сама жизнь выпотрошена из красок.*
Она перевела взгляд на фотографию дочери, что висела с краю на офисной стене, среди чужих мотивационных плакатов. Девочка улыбалась, как будто пыталась сказать: «Всё будет хорошо, мама». Но Анна знала, что давно уже не может быть «хорошо». Осеннее небо за окном потемнело, и она почувствовала знакомое удушье подступающей вины.
Внезапно где-то рядом вспыхнул лист бумаги. Звонкое шипение пламени отдало жутью на коже, и Анна отпрянула. Это оказалось письмо со знакомыми инициалами, хотя оно тут же превратилось в пепел, не оставив ровным счётом ничего. Тиканье стало громче, будто смеялось над её страхами. Она судорожно выдохнула, осознав, что, похоже, ей всё это просто померещилось.
Она встала, наблюдая, как соседи по кабинету косо смотрят, будто спрашивая без слов: «Опять мерещится?» Анна только пожала плечами и вернулась к компьютеру. Её телефон мигнул — пара новых сообщений в чате, но там ничего важного: чувство вины не уходит, а от пустых переписок оно только абсурдно усиливалось.
Она подумала: *Может, взять отпуск?* Но тут зазвонил Денис, её коллега, вечно полный энтузиазма.
— Анн, ты помнишь про мои оставшиеся дни отпуска? Давай вместе куда-нибудь выберемся, может, в горы? Или хотя бы на дачу ко мне? Это ведь здорово поможет переключиться.
Она бессильно смотрела на экран. Любая попытка вырваться за пределы офиса пугала её до тошноты. Слишком много пустоты, слишком много времени на мысли.
— Извини, не получится, — проговорила она, потирая виски. — У меня… дела.
Отключившись, Анна поняла, как резко застучало сердце. *Свободное время… что я буду с ним делать?* Перед глазами встала сцена из прошлого: маленькая дочка, у которой высокая температура, её муж выскочил из комнаты, громко ругаясь, а она осталась одна с больной малышкой на руках. Тогда-то всё и пошло под откос — и так оборвалось в один трагический вечер. Теперь она осталась в пустой квартире, и воспоминания прожигали душу не хуже того воображаемого пламени.
Анна почти бессознательно открыла в телефоне новый документ с пометкой «Дневник» и написала несколько коротких строчек: «Кажется, я схожу с ума от чувства вины. Отключаюсь на работе. Пугают звуки и тени, которые, видимо, сама себе придумываю. Что делать?»
На следующий день она — вся в кругами под глазами и с конвульсивно сжатым ртом — поехала встречаться со старыми подругами. Девушки пришли в кофейню весёлые, шумные, и в разговоре вспоминали короткие офисные сплетни, перемены погоды, последние скидки на косметику. Анна беззвучно кивала, глотала кофе, но не находила ни капли смысла в общих пересудах. Когда ей осторожно спросили, всё ли в порядке, она только кивнула и сказала, что устаёт на работе.
Затем случился визит к психологу. В полутёмном кабинете, внутри которого пахло лавандой, она вдруг разрыдалась, смяв подушку в руках. Говорила об утраченной дочке, об ушедшем муже, который не выдержал трагедии и попросту исчез. Она призналась, что чувствует себя одинокой теневой версией того, кем была раньше. Казалось, искры жизни совсем потухли.
— Вы когда-нибудь думали, что, может, стоит отдать частичку вашей любви кому-то ещё? — спросила психолог ровным голосом. — Например, попробовать волонтёрство? Поддержать тех, кто тоже нуждается?
Анна засомневалась, но вот уже через неделю оказалась в детском доме. Там пахло дезинфекцией вперемешку с терпким ароматом компота. Малыши бегали, смеялись и кричали, кто-то плакал в углу. Анна с затаённой дрожью глядела на девчушку, которая сидела в сторонке и теребила в руках плюшевого мишку, похожего на тот, что остался дома у Анны — тот самый, что принадлежал её дочке.
В тот же вечер Анна корила себя: *Зачем я пришла сюда, чтобы снова раздирать в себе старую рану?* Но она заставила себя вернуться в детдом на следующий день. Сидела собственной тенью на стуле, а та девочка, Вика, заглядывала ей в глаза и, кажется, искала отражение чего-то родного. Анна поймала себя на том, что чувствует тёплое покалывание в груди.
— Анна, вы не против забрать Вику на выходные? Девочка стеснительная, но мы видим, что она к вам тянется, — предложила воспитательница.
— Я… да, конечно, — неуверенно ответила она, понимая, что внутри её всё дрожит от непривычного обещания.
Утром субботы она привезла Вику в свою квартиру, выдавленную одинаковыми обоями, где всё дышало одиночеством. Девочка несмело сняла ботинки и поставила рюкзачок возле дверей. Анна показала шкаф, где заранее сложила тёплые детские пижамы и две игрушки — оставшиеся после дочери.
— А это чья кукла? — спросила Вика, осторожно трогая косички у куклы.
— Это… когда-то принадлежало моей малышке, — отозвалась Анна. — Но она… она умерла.
Вика молча сжала куклу в объятиях. Молчание было тяжелее любого слова, но Анна почувствовала, как после этих признаний её сердце замирает, а затем восстанавливаться заново, будто пытаясь найти новый ритм.
Перед сном Анна уложила девочку на чистом белье, села рядом и смотрела на её лицо. Спустя несколько минут Вика прикрыла глаза, задышала глубже, и Анна услышала знакомое спокойное сопение — как когда-то сопела её дочь. Слёзы навернулись, но они уже не казались невыносимыми, не кололи грудь раскалёнными иглами.
Она тихонько вышла из комнаты и посмотрелась в зеркало в коридоре. Увидела измученную женщину с запавшими глазами и вдруг улыбнулась отражению. По щекам всё ещё текли слёзы, но это уже были слёзы очищения. *Я могу жить дальше. Я должна жить и для себя, и для неё,* — подумала Анна.
Назавтра они вместе завтракали хлопьями с молоком, и Анна вдруг почувствовала, что дом стал наполняться маленькими звуками жизни. Никаких громких историй или бурных откровений — просто невербальное тепло, которое соскальзывает в душу капля за каплей.
Уже к вечеру Анна подвезла Вику обратно в детский дом. Девочка робко прижалась, обнимая Анну, и только потом нехотя побрела за воспитательницей. Анна смотрела ей вслед, чувствуя, как на губах трепетно зреет улыбка: ей хотелось верить, что это не конец, а лишь начало новой истории, в которой прошлое обретает смысл, а настоящее — свет.
Снова вернувшись на работу, Анна услышала знакомое тиканье часов, но оно уже не казалось ей зловещим. В остатках рабочего дня она поймала себя на мысли, что после выходных впервые в жизни не боится тишины. Почувствовала себя способной обнять свою боль, не прятать её за папками и несданными отчётами. Чья-то рука коснулась её плеча — это была одна из коллег, взволнованно спросившая, не нужна ли Анне помощь. Она ответила тёплым взглядом, поблагодарив и отметив про себя, что становится готова принимать поддержку.
В тот вечер, выйдя из офиса, она осознанно достала старого плюшевого медведя, который всегда лежал в коробке возле рабочего места. Мишка был чуть потрёпанный, с оторванным ухом. Анна прижала его к груди и улыбнулась. Всё ещё есть омут сожалений, и её дочка не вернётся, но теперь внутри тлела уверенность: любовь, нерастраченная и горькая, может продолжать жить — и наполнять другим детям их собственный мир, дарить им тепло и спасать от пустоты.
Она чувствовала, что словно находит дорогу обратно к себе настоящей. И, возможно, это самый верный путь — просто идти, шаг за шагом, не скрывая раны и не боясь того, что оно может быть слишком поздно. Теперь она смотрела на небо с мыслью: *Больше уделять внимания себе. Жить не только во имя прошлого, а и ради будущего.*
конец