Лена начала записывать. Не сразу. Не с какой-то определённой целью. Просто однажды, когда осталась дома одна — впервые за долгое время — открыла старую школьную тетрадь с облупленной обложкой, на которой ещё в девятом классе рисовала цветы и слова песен.
Она лежала на дне ящика, под старыми открытками, квитанциями, оставшимся почему-то в памяти вещей. Бумага пожелтела, края загнулись, страницы пахли пылью и чернильной ностальгией, как будто в ней хранилось не только прошлое, но и молчаливое понимание того, какой Лена когда-то мечтала.
Она села на кухне. Открыла. Подпёрла голову рукой. И стала писать. Медленно, неразборчиво. Словно снова училась выводить буквы. Как будто сначала нужно было согреть руку, привыкшую только к щётке, тряпке и кастрюлям. Вспомнить, как это — писать не от отчёта, не под диктовку, не в графике. А от себя. Только от себя.
Сначала это были отрывки: фразы, мысли, ощущения. Что-то, что не влезало ни в разговор с мужем, ни в ответы врачу, ни в ежедневную вежливость. Что-то, что собиралось в ней, как в старой кастрюле — медленно, туго, на слабом огне.
Мысли не спешили выстраиваться в предложения. Они падали, как капли. Одна за другой. Молчаливые. Непросушенные. Она записывала их, как собирают крупицы хлеба с кухонного стола — бережно, чтобы не растерять то, что едва-едва начало звучать.
"Сегодня снился поезд. Я стояла на перроне. У меня в руках — ребёнок. Очень тяжёлый. Я не вижу его лица. Но он — мой. Поезд отходит. Я не знаю, садиться ли. Все кричат, что надо. А я — не могу сдвинуться. Ноги как в цементе. И вдруг я понимаю: я не туда собралась. Не в тот поезд."
Она перечитывала, перечёркивала, писала снова. Как будто училась говорить на новом языке — языке без страха. Её никто не спрашивал, как она спит. Что ей снится. Что она чувствует. Все спрашивали: "живот тянет?", "давление в норме?", "ребёнок шевелится?"
Но никто — не про душу. Душа, казалось, осталась в каком-то другом помещении, закрытом, как кладовка, где давно выключили свет. Где никто давно не убирался. Где накопилось пыльное молчание, ставшее почти мебелью.
Мария Ивановна по утрам включала радио. Там снова говорили про ваучеры, приватизацию, какие-то купоны. Люди обсуждали «новую жизнь».
Но в квартире новой жизни не было. Были те же стены, тот же линолеум, тот же чайник со сколом. Только теперь Лена ощущала — мир снаружи стал ещё дальше. Как будто она медленно отплывает от берега. Её плот дрейфовал — бесшумно, но неотвратимо. С каждым днём всё дальше от тех, кто требовал, советовал, указывал. От их слов. Их интонаций. Их «лучше знать».
Писать становилось легче. Страницы заполнялись. В тетради появлялись даты, потом — названия. Она назвала один из разворотов "Тело как территория". Написала: "Моё тело — это не комната для гостей. Это не склад. Не коридор, через который можно пройти к внуку. Это мой дом. И в нём я впервые пытаюсь включить свет." Эти слова стали якорем. Она возвращалась к ним снова и снова, как к берегу.
Она писала и о страхе. О том, что никто не научил её быть матерью. Что в школе учили шить и решать уравнения, но не объясняли, как быть, когда твой ребёнок становится частью чужих ожиданий. Что делать, когда всё, что у тебя есть — это взгляд свекрови и молчание мужа.
Она записывала всё: даже то, чего боялась. Даже то, чего стыдилась. Страницы стали её зеркалом. Тихим. Надёжным. Не обвиняющим.
Иногда она вставала среди ночи и писала. Не включая свет. Наощупь. Чернила шли неровно, буквы скакали, но это было честно. Там, в темноте, среди звуков холодильника, скрипа кровати и редких машин за окном, её мысли были самыми настоящими. Без фильтра. Без страха. Без чужих глаз. Там она была собой. Её не видели — и, значит, не могли вмешаться.
Однажды она не заметила, как Мария Ивановна вошла в комнату. Лена сидела, склонившись над тетрадью, не слыша шагов.
— Что пишешь? — спросила свекровь.
Лена закрыла тетрадь. Ладонью. Инстинктивно. Резко. Словно поймали на чём-то постыдном.
— Просто мысли.
— А! Ну, правильно. Тоже надо чем-то заниматься. А то дома как в монастыре. Ни телевизора, ни радио. Ни души. Сидишь и пишешь. Главное, чтобы не чепуху. А то у нас сейчас модно — в дневнички эмоции лить. А толку? Делать надо, а не писать.
Она ушла, хлопнув дверью. Гул от хлопка отозвался в животе. А Лена — осталась. И впервые за долгое время почувствовала, что может выдохнуть. Потому что теперь у неё есть укрытие. Маленькое. Но своё. Своя тетрадь. Свой мир. Своя тень, в которую можно спрятаться от света, который слепит.
Она спрятала тетрадь под подушку. Потом — под бельё. Потом — в коробку из-под обуви. Каждый раз — глубже. Но не из страха. А чтобы никто не тронул. Чтобы не осквернили. Чтобы не испачкали своими словами то, что наконец принадлежало только ей.
Письма в тетради стали длиннее. Однажды она начала писать письмо — не мужу, не свекрови, не ребёнку. А себе. Маленькой. Той, которая когда-то мечтала стать художницей. Той, которая пела песни, глядя в окно. Она писала ей, как старшая сестра:
"Ты хорошая. Даже если тебе это не говорят. Даже если рядом никто не верит в тебя. Ты — не виновата. Не обязана быть удобной. Ты — есть. И ты имеешь право."
Лена перечитывала эти слова. Медленно. По слогам. И с каждой буквой в ней росло что-то новое. Тихое. Сильное. Как трава, пробивающая асфальт.
Она понимала: роды — не только про ребёнка. Это ещё и про рождение себя. Другой. Настоящей. Пусть медленно. Пусть исподволь. Но это уже началось. И этого уже не остановить.