Утром телевизор гремел из кухни. Мария Ивановна с чашкой цикория сидела у экрана и комментировала происходящее, как будто это был спектакль, который ей давно наскучил. Её голос вплетался в поток новостей, будто дополнял их собой.
— Опять про реформы. Всё реформируют. А толку? Пенсии урезают, продукты — по карточкам, в магазинах одни консервы. Всё новое — для них, а мы, значит, должны терпеть… Мы, значит, должны в очередях стоять, зубы стискивать, молчать, как будто это и есть наша роль — выживать в любой погоде.
Лена наливала воду в чайник и молчала. В последнее время она всё чаще молчала. Не из покорности — из усталости. Из внутреннего замирания, в которое она проваливалась каждый раз, когда рядом начинала звучать «правда» свекрови.
Слова перестали быть инструментом. Они стали шумом. А в этом доме шума и так было достаточно. Радио, телевизор, комментарии. Постоянное сопровождение жизни — как будто кто-то не мог оставить тишине ни одного шанса.
Водопровод ржавел. Из крана вода лилась с характерным дребезжанием, как будто и сама устала быть горячей. Иногда вместо воды шла тонкая коричневая струя. Тогда нужно было спускать минут пять. И то не факт.
Обои отставали от стен. В углу на потолке поселилась влажная тень — плесень, которая жила своей жизнью, не подчиняясь тряпке и белизне. Пыль лежала даже на предметах, которые Лена протирала ежедневно.
Всё вокруг медленно разрушалось — и никто этого не замечал. Или делал вид, что не замечает. Как будто дом существовал сам по себе, вне времени, вне желания кого-либо что-то менять.
Лена снова достала тетрадь. Сегодня она написала одно короткое предложение: «Мне нужно пространство, где меня не поправляют». Потом перечеркнула. Написала снова. И снова. С каждым разом слова становились жирнее, отчаяннее.
Она не знала, что именно это за пространство — комната, улица, человек? Или просто тишина, в которой её не исправляют. Пространство, в котором можно просто быть. Без объяснений. Без напряжения в плечах. Без того взгляда, будто ты опять не такая.
Она вспомнила, как в детстве строила шалаш из одеял между двумя стульями. И залезала туда с книжкой, с яблоком. Там её никто не трогал. Мама кричала на кухне, сосед снизу ругался матом, собака лаяла во дворе — но под этим одеялом было тихо. Было её. Тетрадь была похожа на тот шалаш. Только теперь не для игры — для выживания.
Вечером Николай пришёл позже обычного. С мешком картошки и запахом сырости. Он был уставший, немного раздражённый. Поставил мешок у входа, разулся, не сказав ни слова. Ужинал в тишине, только ложка стучала по тарелке. Потом — как будто между делом — бросил:
— Мама говорит, ты всё пишешь. Это что, дневник?
Лена поставила чашку на стол. Медленно. Пальцы чуть дрожали. Он говорил спокойно, даже без упрёка. Но в этом спокойствии был холод. Не любопытство — наблюдение. Как будто за странным животным, чьё поведение не укладывается в нормы.
— Не дневник. Просто… записываю. Мысли.
— Странно. Тебе чего-то не хватает? Ты со мной не можешь поговорить?
Она посмотрела на него. И поняла: он действительно не понимает. Не из злости. Изнутри — он остался ребёнком этой семьи, этой матери, этого дома. Ему всё казалось нормальным. Привычным. Предсказуемым. Он не видел клетки, потому что родился в ней. Он не чувствовал решёток, потому что они были частью фона.
— Иногда я и с собой не могу поговорить. А тетрадь — может.
Он пожал плечами. Встал. Пошёл в комнату. Больше не спрашивал. И это молчание оказалось тяжелее слов. Как будто он уже решил — не вникать. Не искать. Не интересоваться. Он отдал её миру женщин, где решения принимают старшие, а сопротивление считается капризом.
С той ночи Лена спрятала тетрадь глубже. Под одежду в старом чемодане, где хранились вязанные шарфы, цветные платки и фотографии до свадьбы. Там, где никто не искал.
Чемодан скрипел при открытии, пах плесенью и чем-то старым — как прошлое, которое никто не трогал годами. И тетрадь теперь была частью этого прошлого. Или — будущего?
На следующий день Мария Ивановна снова говорила о роддоме. О пакетах, о халатах, о том, как «правильно дышать» и «не закатывать глаза, как эти современные». Её речь была похожа на доклад, будто она готовилась к экзамену. Лена слушала и кивала. Механически. Рот двигался, но сознание — нет. Оно скользило куда-то в сторону, в образы, в воспоминания, в мечты о тишине.
Но внутри уже готовилась не бомба. Не крик. Не бунт. А другое. Уход. Уход в себя. В свою тетрадь. В тот маленький мир, который она начала строить буква за буквой. В мир, где не требовали, не обесценивали, не приказывали. В котором можно было быть уязвимой, слабой, уставшей. В котором она снова становилась собой.
Когда все легли спать, Лена снова достала тетрадь. Написала:
"Я не знаю, какой ты будешь. Мальчик, девочка. Как ты будешь спать, какие у тебя будут волосы. Но я хочу, чтобы у тебя был выбор. Свой. Даже если он не понравится мне. Я не хочу быть, как она. Я не хочу ранить, прячась за слово «любовь». Я хочу научиться быть рядом, а не над. Смотреть — не сверху, а в глаза."
Она перечитала. Долго. Медленно. И вдруг поняла — это письмо не только ребёнку. Это письмо ей самой. Той, маленькой, испуганной девочке, которая всё детство ждала, что кто-то скажет: «Ты имеешь право. Ты — не ошибка. Тебя можно услышать».
Это письмо было не в будущее — в стену. В тишину. Но Лена знала: стена слышит. И, может быть, однажды — отзовётся.