— Ты думаешь, я оставлю эту квартиру тебе и твоему выводку?
Слова повисли в нашей маленькой прихожей, густые и липкие, как смола. Они, казалось, въелись в светлые обои с дурацкими одуванчиками, которые мы выбирали вместе, смеясь до слёз в строительном гипермаркете. Они впитались в старый, потёртый ковер, на котором наша младшая, Машка, училась ползать, смешно переставляя пухлые ручки. Я смотрела на Диму, на его лицо, перекошенное такой злобой, что ямочки на щеках, которые я так любила, превратились в уродливые складки. И я не узнавала его. Совсем. Будто из моего мужа вынули душу, вынули всё то, за что я его когда-то полюбила, а пустую оболочку набили чужими, ядовитыми мыслями, как дешёвую колбасу – соей.
Всего неделя прошла. Неделя с того дня, как его родной брат Сергей, мой деверь, не выдержал. Он приехал к нам «на чай», а увидел меня, заплаканную, и Диму, который методично объяснял мне, почему я должна уйти из дома с двумя детьми и быть благодарной за это. Сергей молча выслушал, а потом просто и твёрдо, без крика, сказал: «Съезжай, Дима. Сегодня же. Дай ей пожить спокойно». И, что самое поразительное, он послушался. Собрал в спортивную сумку только самое дорогое – свои новые швейцарские часы, два итальянских костюма и ноутбук. И ушел. А потом начался ад в мессенджере. Ад под названием «цивилизованный развод».
Каждый день, как по расписанию, прилетали сообщения. «Аня, будь мудрее, не доводи до суда», «Я предлагаю тебе отступные, хватит на однушку в Бирюлево, детям больше и не надо», «Подумай о девочках, им не нужны скандалы и нищая мать». Предложения. Одно выгоднее другого. Для него. Я читала и стирала, читала и стирала, заставляя себя дышать ровно. У меня ведь рутина. У меня двое детей. Им нужна стабильность – завтрак с сырниками, чистая форма, проверенные уроки, сказка на ночь. У них должна быть мама, которая не разваливается на части от каждого сообщения. И, видимо, кроме меня, им этого никто обеспечить не мог.
А вчера… вчера он написал другое. Короткое, почти человеческое: «Хочу увидеть дочек». Сердце, дурное, сделало кульбит. Ну как же, отец, соскучился, одумался. Я ответила одним словом: «Приезжай». И весь вечер, как последняя идиотка, готовилась. Испекла его любимый яблочный пирог, поставила в духовку томиться мясо по-французски. Ароматы поплыли по квартире, такие домашние, такие уютные, что на миг показалось – можно повернуть время вспять. Девочки ждали, рисовали ему рисунки – принцесс в замках и смешных котят. Но в девять они уже клевали носом, а в полдесятого уснули, так и не дождавшись. Я убрала их шедевры в ящик комода, накрыла пирог чистым полотенцем. Понимаешь, в глубине души я была уверена, что он уже не придет. Что это просто очередная игра на нервах, чтобы вымотать меня окончательно. Я сидела на кухне, тупо глядя на остывающий чайник. Аромат корицы и печеных яблок, который еще час назад казался таким уютным и полным надежд, теперь был просто насмешкой.
Около десяти в дверь позвонили. Коротко, почти деликатно. Сердце, дурное, подпрыгнуло, но я тут же его осадила. Дима так не звонит. Его звонок — это всегда требовательный напор.
На пороге стоял Сергей, его брат. Немного уставший после работы, в руке — знакомый шуршащий пакет из супермаркета.
— Привет. Не спишь еще? — он прошел на кухню, поставил пакет на стол. — Взял тут кефир, батон, какие-то йогурты для девчонок.
— Спасибо, Сереж. Не стоило…
Он посмотрел на меня внимательно, так, как умеют смотреть только близкие люди — видя не только лицо, но и то, что за ним.
— Ну как ты? — и добавил тише, кивнув в сторону прихожей, — Приходил?
Я только мотнула головой.
— Нет. И не придет уже.
Его взгляд упал на пирог, одиноко стоявший на столешнице. Он ничего не сказал, но я увидела в его глазах всё понимание и сочувствие. Эта молчаливая поддержка была ценнее тысячи слов.
— Пирог… — протянул он. — Все-таки надеялась?
Я криво усмехнулась. Что тут скажешь? Надежда — живучая тварь.
— Ладно, — вздохнул он, открывая холодильник, чтобы убрать продукты. — Давай хоть чаю выпьем. Не сидеть же тебе одной.
Он поставил чайник, достал чашки. Его неторопливые, хозяйственные движения вносили в мой хаос какой-то островок спокойствия. Мы сидели за столом, пили чай почти молча, и мне на несколько минут показалось, что все может быть хорошо. Что я не одна в этом тонущем корабле.
А в одиннадцать раздался другой звонок. Он не просто позвонил — он рванул тишину квартиры на части. Наглый, нетерпеливый, требовательный. Мы с Сергеем переглянулись. Это мог быть только он.
Я пошла открывать, чувствуя, как внутри все сжимается в ледяной комок.
На пороге стоял Дима. Не тот растерянный, который уходил неделю назад. Другой. Отглаженный, в дорогом пальто, от него пахло незнакомым, резким парфюмом. И с чужим, холодным блеском в глазах. А в руках – не пакет с фруктами для дочек. Нет. Кожаная папка с документами.
— Нам надо поговорить, — бросил он, проходя мимо меня в комнату так, словно это всё ещё его дом, а я – предмет мебели.
В этот момент из кухни с двумя дымящимися кружками в руках вышел Сергей. Их взгляды встретились. На лице Димы отразилась уродливая смесь удивления и злорадства.
— А, так вот оно что… — протянул он, криво ухмыльнувшись. — Семейные посиделки? Оперативно ты, братец.
Сергей молча поставил кружки на комод. Его спокойствие, казалось, бесило Диму еще больше.
— Дим, сейчас одиннадцать вечера. Дети спят, — тихо сказала я, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.
Он проигнорировал меня, словно я была пустым местом. Раскрыл свою папку, с щелчком открыв замок, и достал какой-то лист.
— Я тут набросал соглашение. В общем, суть такая. Квартира остается мне. Это логично, я за неё платил. Я выплачиваю тебе твою долю. Ну, немного сверху накину. На первое время, чтобы с голоду не умерла.
Я просто смотрела на него. В голове было пусто. Совсем. Ни одной мысли, только низкий, противный гул. Как будто смотришь на человека, говорящего на незнакомом языке, и не можешь понять, шутит он или сошел с ума. Этот дом. Наша трешка в спальном районе, в которую мы вложили материнский капитал, все мои накопления…
— Дима, — вмешался Сергей, его голос был спокойным, но в нём появилась сталь. — Сейчас не время и не место. Ты видишь, что Аня не в состоянии это обсуждать. Поезжай домой. Поговорите завтра, в присутствии юристов.
И тут плотину прорвало. Словно всё то гнилое и тёмное, что копилось в нём, хлынуло наружу. Он резко развернулся к брату, его лицо пошло багровыми пятнами.
— А ты что тут делаешь, а? Предатель! Решил в домик поиграть, раз своя семейка развалилась? Мою жену утешать? Моих детей воспитывать? Устроился, да? На всем готовеньком!
Это было так мерзко, так несправедливо и больно.
А потом Дима повернулся ко мне. И произнес ту самую фразу. Про меня и мой «выводок».
— Ты ленивая дура! — орал он, и капельки слюны летели в мою сторону. — Думала, сядешь мне на шею и будешь до конца жизни мои деньги тянуть? Этот дом мой! Я его купил! Мне Светочка всё по полочкам разложила, она тебя насквозь видит, сразу сказала, что ты будешь за мои квадратные метры цепляться до последнего!
Светочка. Его двадцатидвухлетняя нимфа, студентка, ради которой он оставил меня с двумя дочерьми-погодками… Она-то и писала ему эти сценарии, вкладывала в рот эти уродливые, чужие слова. Потому что это был не мой Дима. Мой Дима не мог быть таким… дешёвым.
Мы молчали. Я и Сергей. А что тут скажешь? Любое слово было бы как подливать бензина в костёр.
— Уходи, Дима, — сказала я так тихо, что сама едва расслышала свой голос. — Ты становишься… грязным.
Он еще что-то выкрикнул про алименты, которых я не увижу, швырнул эту папку на пол так, что листы с гербовыми печатями разлетелись белым веером, и вылетел за дверь. Хлопок был такой силы, что в серванте в гостиной жалобно звякнула посуда – мамин сервиз.
И наступила тишина. Звенящая, ватная.
Я стояла и смотрела на разбросанные по полу бумаги. Зачем ему этот дом? Он зарабатывал столько, что мог купить еще три таких квартиры и не заметить. Зачем ему отбирать у собственных детей их комнаты, их мир со светящимися звёздами на потолке и плюшевыми медведями?
Я всё спрашивала и спрашивала себя: неужели это тот самый человек, за которого я выходила замуж? Тот, кто носил меня на руках по скользким ступенькам роддома? Тот, кто плакал от счастья, когда Аринка сделала свой первый, неуверенный шаг? Этот новый Дима хотел, чтобы я исчезла. Чтобы исчезли дети. Он ведь даже не спросил, как они. Не попросил одним глазком заглянуть к ним, поцеловать в сонные макушки. Ни слова. Мы для него и для его Светочки были просто препятствием. Ошибкой в его новой, идеальной биографии. Я была даже не человеком. Просто статьей в бракоразводном процессе. «Совместно нажитое имущество».
Слезы покатились сами. Горячие, злые. Не от обиды. От страшного, холодного осознания, что человека, которого я знала, больше нет. Он умер. А это был кто-то чужой, страшный, с его лицом и голосом.
Сергей подошел, молча собрал с пола листы, аккуратно сложил их и положил на тумбочку в прихожей.
— Ань, — сказал он очень тихо, положив мне руку на плечо. — Не плачь. Мы справимся.
Он говорил «мы». И от этого простого слова, от тепла его ладони стало чуточку легче дышать. Он не сказал «ты справишься». Он сказал «мы».
Той ночью я долго не могла уснуть. Я ходила по темной квартире, как привидение. Заглядывала к спящим дочкам. Аринка во сне обнимала своего потрёпанного плюшевого зайца. Машка раскинула руки и ноги, как морская звезда. Их дом. Их маленькая, хрупкая крепость. И я была единственной, кто мог её защитить. Жалость к себе, которая душила меня всю эту неделю, куда-то испарилась. На её место пришла другая эмоция. Холодная, ясная и твёрдая, как январский лёд. Злость. Не истеричная, а спокойная, сосредоточенная.
Я села на кухне, налила себе стакан ледяной воды и открыла ноутбук. Его тусклый свет выхватил из темноты мое лицо. Пальцы сами застучали по клавиатуре. Я не искала статьи «как пережить предательство мужа». Не читала форумы несчастных жен.
В поисковой строке я медленно, буква за буквой, набрала: «лучший адвокат по семейным делам москва отзывы».
Война, которую он мне так демонстративно объявил, будет вестись на его территории. По его правилам. И я больше не собиралась проигрывать.