— Он мне сказал: «Давай поставим на паузу». А я, дура, только сейчас поняла, что у него в руках пульт, а у меня даже батареек нет.
Елена смотрела на его сторону кровати. Идеально заправленную, холодную. Уже три месяца никто не сбивал там по ночам одеяло и не бросал утром подушку на пол. Единственным напоминанием о нем осталась книга на тумбочке. Толстенный детектив, который он так и не дочитал. Закладка торчала на двести сорок седьмой странице. Замерший момент. Свидетельство того, как можно просто встать посреди главы, посреди жизни, и выйти, не зная, чем все закончится. Это было даже хуже, чем уход навсегда. Это была именно пауза. Унизительная, выматывающая пауза, на которую она не соглашалась.
Три месяца. Девяносто с лишним дней этого странного, подвешенного состояния, когда на вопрос подруги "Ну как вы там?" не знаешь, что ответить. Мы не вместе. Но мы и не в разводе. Ты вроде как замужем, а по факту — мать-одиночка, ждущая у моря погоды. А все началось с банальнейшей ссоры, из-за которой даже стыдно. Вернулся под утро, пропахший чужим весельем, чужими духами и тем самым сигаретным дымом, который она терпеть не могла. На ее немой вопрос в глазах он лишь бросил раздраженное: «Отстань». Слово за слово, упреки, обиды, накопившиеся за годы... И вот уже летит в стену чашка, а он, с перекошенным лицом, швыряет вещи в спортивную сумку. Побег к маме. Беспроигрышный вариант. Там его всегда ждал теплый борщ и уверенность в собственной правоте.
За эти три месяца он являлся трижды. Именно являлся, как дух из прошлого. На полчасика. Для дочки. Приносил стандартный набор — киндер-сюрприз и какую-нибудь безделушку. Неловко трепал семилетнюю Анечку по волосам, задавал дежурные вопросы и смотрел куда-то сквозь Лену, словно она была предметом мебели. Все ее попытки начать серьезный разговор разбивались о глухую, ледяную стену.
— Нам нужно поговорить, решить, что делать дальше.
— Я не готов. Я устал.
— Чего ты хочешь от меня, от нас?
— Я не знаю, Лен. Я запутался. Мне нужно время, чтобы разобраться в себе.
Время. Какое издевательское слово. Сколько ему нужно времени? Год? Десять лет? А что все это время делать ей? Ей и Анечке, которая каждый вечер спрашивала: «А папа скоро вернется?». Что ей отвечать ребенку? Что папа "разбирается в себе"? А как это объяснить? Что папа ищет себя в компании друзей, в ночных клубах и на рыбалках, о которых Лена узнавала от общих знакомых. Ему захотелось свободы. Вот так просто. После восьми лет брака, после рождения дочери. Свободы от ответственности, от быта, от нее.
Последний визит был три недели назад. Снова те же отстраненные полчаса. И эта фраза, брошенная с царским великодушием, когда она снова попыталась заговорить о будущем: «Слушай, рубить с плеча я не хочу. Но если ты сама подашь на развод, я возражать не стану. Развод дам». Разрешил, осчастливил. И снова пропал. Ни звонка, ни сообщения. Даже не поинтересовался, как дочка пошла в первый класс, понравился ли ей букет, который они выбирали вдвоем. И в этот момент что-то внутри Лены, какая-то последняя, натянутая до предела струна надежды, с тихим, жалобным звоном лопнула. Всё. Предел. Баста.
Эта оглушающая тишина в квартире стала невыносимой. Чтобы не утонуть в ней, Лена придумала себе новую жизнь. Жесткий график. Подъем в шесть, пробежка в парке, пока город спит. Потом работа, в которую она ушла с головой, беря все возможные проекты. А вечера — целиком и полностью для Анечки. Они гуляли, читали, лепили из пластилина целые зоопарки. Лишь бы не оставаться наедине с мыслями. В один из таких вечеров, сырых и промозглых, когда октябрь уже безжалостно срывал с деревьев последние листья, и случилась та самая случайность, которая никогда не бывает случайной.
Анечка, увлекшись погоней за наглым голубем, не заметила корень дерева и с громким ревом растянулась на мокром асфальте. Пока Лена, с замершим сердцем, бежала к ней, чьи-то сильные руки уже бережно помогли девочке подняться.
— Эй, чемпион, ты как? Коленку разбила? Ну, это ерунда, боевое ранение. У всех героев такие есть, — мужчина с добрыми морщинками у глаз улыбался так тепло, что Анечка, уже готовая к вселенской трагедии, замолчала и с любопытством уставилась на него. Он ловко достал из кармана куртки антисептическую салфетку и пластырь со смешными динозаврами. — У меня всегда с собой такой «папский набор».
— Я Сергей. А это мой племянник, разбойник Егор.
Рядом с ним стоял такой же светловолосый мальчишка, смущенно ковырявший носком ботинка опавший лист.
Они разговорились. Легко и непринужденно. О детях, о том, что осень в этом году слишком дождливая, о какой-то совершенной ерунде. Лена и сама не заметила, как пролетел час. Сергей не лез в душу, не задавал неудобных вопросов, не смотрел с жалостью. Он просто говорил, и его спокойный, глубокий голос действовал как бальзам на ее истерзанную душу. Когда они прощались, он как-то очень просто, без всякого флирта, сказал:
— Мы тут почти каждые выходные гуляем. Если будете здесь завтра, будем рады компании.
И Лена, впервые за долгие, мучительные месяцы, поймала себя на мысли, что с нетерпением ждет завтрашнего дня.
Их встречи стали их маленькой традицией. Сначала — неловкие прогулки вчетвером по парковым аллеям. Потом Сергей предложил сходить в детский развлекательный центр, «чтобы выпустить пар из наших бандитов». И там, среди детского визга и смеха, Лена вдруг посмотрела на него совершенно другими глазами. Он не просто "терпел" детские шалости, он был с ними на одной волне. Он наравне с Егором и Анечкой ползал по лабиринтам, скатывался с самых высоких горок и искренне хохотал, когда проигрывал им в аэрохоккей. Он видел в Анечке не просто "дочь Лены", а маленькую личность, ему было интересно ее слушать.
Он входил в их жизнь очень осторожно, шаг за шагом. Ненавязчиво. То позвонит вечером, просто спросить, как прошел день. То пришлет смешную картинку. А однажды, когда Лена в разговоре пожаловалась, что у нее уже неделю капает кран на кухне, а вызвать сантехника все руки не доходят, он просто сказал: «Диктуй адрес. Буду через час с инструментами». И приехал. В простом свитере, с ящиком инструментов, от него пахло морозом и уверенностью. Он возился на кухне около часа, а потом они пили чай с печеньем, которое испекла Анечка. И кухня вдруг снова стала живой и уютной. Понимаешь, просто живой.
Прошло три месяца. Счастливых, спокойных, наполненных тихой радостью месяца. Лена перестала вздрагивать от каждого телефонного звонка в ожидании его голоса. Она больше не проверяла его страницу в соцсетях, выискивая следы его "свободной" жизни. Ей стало все равно. Абсолютно. Ее собственная жизнь, ее настоящее, оказалось куда увлекательнее призраков прошлого. С Сергеем она снова вспомнила, что она не только мама и бывшая (или еще не бывшая) жена. Она — женщина. Желанная, красивая, интересная. Он слушал ее так, как будто ничего важнее в мире не было. Ему было интересно все: что она думает о новой книге, как поссорилась с коллегой на работе, о чем мечтала в детстве. Он смотрел на нее так, как муж не смотрел уже очень-очень давно. С нежностью и восхищением.
Однажды в солнечный октябрьский день они все вместе поехали за город, в лес. Жгли костер, пекли картошку в золе, а дети с визгом носились по золотому ковру из опавших листьев. Вечером, когда уставшие Анечка и Егор мирно сопели на заднем сиденье машины, Сергей остановился на смотровой площадке с видом на россыпь огней ночного города. Он повернулся к ней, взял ее за руку, и его ладонь была такой теплой и надежной.
— Лен, я не хочу тебя торопить, и я все понимаю про твою сложную ситуацию... Но я должен это сказать, иначе просто взорвусь. Я, кажется, влюбился в тебя. Как пацан.
И в этот момент, глядя на огни большого города, Лена поняла, что ее разбитое, замороженное сердце не просто оттаяло. Оно снова забилось. И что она тоже влюбилась. Без оглядки.
А через неделю на пороге ее квартиры появился он. Муж. С букетом ее любимых белых роз, которые не дарил уже лет пять. Похудевший, с несвежим цветом лица, в слегка помятом костюме. С заученной виноватой улыбкой.
— Привет. Я вернулся.
Лена молча смотрела на него, не двигаясь с места. Внутри — штиль. Ни обиды, ни радости, ни злости. Та самая пустота, которую он оставил после себя. Только теперь она ее не пугала, а придавала сил.
— Я все понял, Лен. Я дурак был, нагулялся. Эта свобода дурацкая мне не нужна. Семья — вот что главное. Я все осознал. Прости меня. Давай начнем все сначала. Я люблю тебя.
Он говорил правильные слова, которые она так хотела услышать три месяца назад. Наверное, репетировал их перед маминым зеркалом. Он попытался сделать шаг вперед, чтобы обнять ее.
Лена отступила. Она посмотрела ему прямо в глаза. Раньше в этом взгляде она бы утонула, простила бы все на свете. А сейчас видела лишь растерянного, инфантильного мужчину, который потерял свою удобную, налаженную жизнь и пришел ее забрать обратно.
— Слишком поздно.
Ее голос прозвучал ровно и спокойно, удивив ее саму.
— В смысле, поздно? — он растерялся, улыбка сползла с его лица. — Я же говорю, я все понял! Я готов вернуться! Лен, у нас восемь лет брака, у нас дочь! Ты что, все хочешь перечеркнуть?
А, вот и главный козырь — дочь. Манипуляция, которая всегда работала безотказно. Но не сейчас.
— Ты не готов вернуться, — медленно проговорила Лена, и каждое слово было как удар маленького, но острого молоточка. — Ты просто устал от своей «свободы». Тебе надоело самому стирать носки и есть мамины котлеты. Тебе нужна была не я, а служанка. Удобная жена, которая создаст уют, все простит и всегда будет ждать. Но эта функция больше недоступна. Понимаешь? Срок ее годности истек.
Он смотрел на нее так, словно видел впервые. Наверное, он и вправду видел ее такой впервые. Не плачущей, не умоляющей, а спокойной, сильной и... чужой.
— Ты... у тебя кто-то есть? — догадался он, и в его голосе проскользнула не ревность, а уязвленное, оскорбленное самолюбие. Как это так? Ее, брошенную, кто-то подобрал?
— Это уже не имеет никакого значения, — Лена покачала головой. В ее памяти на секунду всплыл образ Сергея, смеющегося вместе с Анечкой. — Важно то, что я больше не хочу быть с тобой. Я подаю на развод. И это не вопрос. Это констатация факта. Ты ведь сам дал мне свободу. Спасибо. Я ею воспользовалась.
— Я тебе дал время одуматься, а ты!.. Да кому ты нужна будешь с ребенком? — зло бросил он, поняв, что теряет контроль.
Эта последняя фраза стала для Лены окончательной точкой. Не запятой, не многоточием. Жирной, черной точкой.
Она молча, без единого слова, закрыла перед его носом дверь. И впервые за три месяца вздохнула полной грудью. Это был воздух настоящей, пьянящей свободы.
Через неделю она вышла из здания суда, отдав заявление. Прохладный ноябрьский воздух бодрил. На другой стороне улицы ее ждали. Высокий мужчина в теплой куртке с букетиком простых, но таких милых ромашек и маленькая девочка в яркой шапке, которая, завидев маму, радостно замахала рукой. Лена улыбнулась. Не злорадно, не мстительно. А просто счастливо. Она не знала, что ждет ее впереди, но точно знала одно: она больше никогда не позволит поставить свою жизнь на паузу ради того, кто этого не ценит. Она пошла им навстречу, и это были уверенные шаги в ее новую, счастливую жизнь. В ту свободу, которую она выбрала сама — свободу быть счастливой.