Все части здесь
— Молодец, Настенька! Да токма мене ужо синявка не поможеть, вчерась надо было. Севодни поздно.
— Как поздно?! — ахнула Настя.
— Слухай сюды, — не обращая внимания на ее возглас, продолжал дед. — Отек у мене. Краснота пошла. Тама, у балкя, на сырой стороне… видал я вчерась, рябинник растеть. Найди тама зверобой да тысячелистник. Зверобой для боли, а тысячелистник для отеку. Только не спутай — запах у яво как у железа, запомни.
Глава 7
— Чаво тама за добро, Настена?
— Дедусь, деньги… много их. Я стока никада не видала. И ишо цепка да иконка. А ишо сундук, и у другой хате ж тожеть есть. Мабуть, я и тама погляжу? Да я запамятовала, иде покойник ляжить, потому и не пошла.
Дед тяжело вздохнул. «По. койник! Опять не схо. ронил. Пущай ишо полежить. Ничаво с им ня станеть. Стока годов лежал — ишшо полежить».
— Погоди, — остановил Настю, — ладно, унуча, завтре местя поглядим. А чичас давай мене пошамать чаво да спать. Устамши я, Настенька, шибко.
Похлебка из грибов получилась вкусная, или такие голодные были, что съели моментально, не заметили как. В деревне-то и маслицем сдабривали, лучком, крупу сыпали, да еще и сметанкой забеливали, а тут пустую поели: грибы да травки.
…Утром солнце проступило сквозь серые, мрачные, тяжелые тучи — и будто окликнуло Настю.
«Вставай, красна девица, дел много».
Дед с вечера спал плохо, ворочался, стонал вполголоса, уснул лишь под утро, дышал тяжело.
Настя поднялась, тихонько подошла к нему: вроде дремлет, потихоньку потрогала лоб — не горячий, слава Господу.
— Пойду, — сама себе сказала шепотом, — хочь до первого куста — но пойду. Инако низя. Травки надоть деду добыть. Как он говорил? Синявки, вродя. Мабуть, снова грибов найду да ягод каких. Дедусе сила нужна. Вона какой стал — будто гриб-сморчок.
На плечи накинула фуфайку — прохладно было, в карман ножичек сунула да сухарик с сахарком. За пояс — платок большой, вдруг что найдется в лесу.
Читайте🙏⬇️⬇️
Лес стоял влажный, тихий, туманный, как в молоке. Только ветер легко трепал верхушки.
Шаг, другой, третий — и вот уже видит девчушка: по краю тропки черника стелется. Не много, но руки начали работать быстро, привычно: одна ягодка в рот, две — в платок. Полплатка быстро набрала — уже радость.
Дальше гриб увидела. Шляпа здорова, нога крепка. Настя с детства грибы знала: поняла сразу — белый. Потом еще и еще.
И в платке уже тяжесть почувствовала. Приятно. Не голодные сегодня будут.
И тут — вздрогнула. Кто-то мелькнул сбоку. Настя остановилась, затаилась. Не звук, а будто дыхание слышит. Тяжелое.
И вдруг — щелчок, взмах — и на землю упала птица. Живая. Билась боком, крыло вбок, дергается.
Настя подскочила: голубь. Дикий, сизый, перышки цветом как у вечернего неба. Красивый, раненый. Жалко его стало.
Глянула — крыло не на месте. Подняла. Птица затрепыхалась пугливо в ее руках. Села с ним прямо на сырой мох.
— Бедненький… Чаво ж ты? Кто ж тебе? Как жа так? Мабуть, птенчики у тебе есть? Ждуть тебе?
Птица дернулась, но не сильно — видно, больно ей было. Настя замерла.
И вдруг в животе как ножом резануло. Голод напомнил о себе, зверем завыл в нутре. Грибы — это хорошо, а вот бы похлебки из петушка, да хлеба вдоволь, а еще б молочка… Настя посмотрела на птицу… Живая…
— Не, не смогу я… Ты жить хочашь, как и я. Жалко мене тебе. Мабуть, вылечу, как деда?
Положила голубя бережно сверху ягод как ребенка малого и отправилась к ручью за травой синявкой — деда лечить, а может, и голубю поможет.
Птица лежала в платке смирно, Настя несколько раз тревожно заглядывала, проверяла — не помер ли голубь.
«Нет, живой, — радовалась, слегка касаясь хрупкого тельца. — Да чаво тут исть? Неча!»
Так она убеждала сама себя, что даже если съесть голубя — толку будет чуть. Совсем маленькое у него тельце.
«Не наедимси!»
…Дома дед спал, кряхтел во сне, щеки ввалились. Настя покачала головой, снова потрогала лоб — теплый, не горячий.
Удовлетворено кивнула, поставила воду, почистила и покрошила грибы, бросила травку, которую вчера принес дед — снова сварила суп.
Голубя она положила в короб у печки, накрыла старым рушником, присела рядом, зплакала.
— Живи. Пожалуйста, живи. Не смогу тебе съисть.
Поела сама: похлебка снова показалась вкусной, стала ждать когда-же проснется дед, чтобы покормить и его. Дел было много, но Настена не хотела шуметь.
Тихон спал, дышал коротко, лицо мокрое, как будто в бреду. Очнулся и попытался сесть, да ничего не вышло. Настя подскочила, помогла, зачастила:
— Дедусь, я ужо у лес сбегала. Грибов нашла, ягоду, травки твоей. Похлебки наварила, взвар тебе для силы из черной ягодки.
— Молодец, Настенька! Да токма мене ужо синявка не поможеть, вчерась надо было. Севодни поздно.
— Как поздно?! — ахнула Настя.
— Слухай сюды, — не обращая внимания на ее возглас, продолжал дед. — Отек у мене. Краснота пошла. Тама, у балкя, на сырой стороне… видал я вчерась, рябинник растеть. Найди тама зверобой да тысячелистник. Зверобой для боли, а тысячелистник для отеку. Только не спутай — запах у яво как у железа, запомни.
Настя выскочила из хаты, как щепка из-под топора. Страх за деда гнал ее вперед, придавая сил. Травы — это не грибы. Про травы Настя знала: сколько раз с дедом собирала, но грибы сызмальства, а травы — совсем недавно. Боялась не увидеть, не найти.
Нашла почти сразу, вскрикнула от счастья. Сначала зверобой — желтые мохнатые звездочки, теплые на ощупь, будто в них солнце живет.
Потом — тысячелистник. Пах он и правда, как ржавое железо, как старая подкова.
Сорвала побольше, поклонилась матушке-земле, как дед учил, перекрестилась, сложила в платок и понеслась еще быстрее, к деду.
— Нашла, — заорала, влетев в хату. — Вот!
Дед приподнялся на локте, глянул — кивнул:
— Молодец ты… с сердцем и с глазом. Это ж первый твой узел, Настена. С этого усе и начинаетси. Таперича запарь у крутом кипятке. Не вари — просто обдай. Потома отожми и приложи к ноге. А как чуть поостынет — новую. И снова.
Она так и сделала. А через два часа — опухоль чуть сдулась, боль ушла в глубину. Тогда дед попросил есть. Настя налила ему похлебки и положила туда два сухаря.
Дед поел и снова задремал, а Настя села на лавку не в силах что-то делать: в животе холодело — только бы выздоровел, только бы не остаться одной.
А дед как чувствовал ее страх, сказал давеча за едой:
— Ежеля помру, ты к людям иди, здеси не оставайси. Не выживешь без мене. Назовиси Аграфеной Вороновой.
Татьяна Алимова