Палата Совета в Великом Дворце Биляра не знала суеты. Здесь даже солнечный свет, проникавший сквозь узкие, затянутые бычьим пузырем окна, казался густым и тяжелым, как старый мед.
Воздух пах сандалом, дорогим воском от свечей и едва уловимым ароматом пергамента из ханской канцелярии. Стены, обшитые резным дубом, и пол, устланный толстыми хорезмскими коврами, глушили любые резкие звуки. Здесь говорили вполголоса, а самые важные решения принимали в полной тишине, одними взглядами.
Эмир Волжской Булгарии Алмуш, сын Шилки, сидел в своем кресле из мореного дуба во главе длинного стола. Он не был ни стар, ни молод; в его темной бороде уже серебрились первые нити, но глаза, внимательные и цепкие, сохраняли юношескую остроту.
Сейчас эти глаза устало следили за участниками утреннего совета. Слева от него сидел Саджар, его первый визирь, — гладкий, полный мужчина, похожий на обкатанный водой камень. Каждое его слово было выверено, каждая мысль подчинена логике выгоды и безопасности.
Справа — Кубар, верховный жрец Небесного Бога Тенгри. Сухой, жилистый старик с лицом, иссеченным морщинами, и глазами, горевшими фанатичным огнем. Он был живым воплощением старой Булгарии — дикой, свободной и непокорной.
Особое место за столом занимал гость — посол Хазарского каганата Зерак бен Ицхак. Худощавый, бледный, с тонкими, аристократическими чертами лица и змеиной грацией в каждом движении. Он сидел молча, но его присутствие ощущалось как сквозняк в теплой комнате.
— …таким образом, повышение пошлин на соль ударит по нашим же купцам, — монотонно бубнил визирь Саджар, раскладывая на столе какие-то таблицы. — Каганат немедленно ответит тем же, и наш меховой торг понесет убытки. Я предлагаю оставить все как есть. Стабильность дороже сиюминутной прибыли, великий эмир.
— Стабильность? — подал голос жрец Кубар, и его тихий скрипучий голос заставил всех вздрогнуть. — Ты говоришь о стабильности, визирь, когда наши традиции трещат по швам? По городу бродят чужаки в белых одеждах, говорят о каком-то едином боге и смущают умы. Они называют себя посланниками Багдада. А я говорю, что это посланники хаоса! Небесный Отец Тенгри гневается, глядя на это. Засуха в Закамье — вот его первый знак!
Алмуш устало потер переносицу. Каждый день одно и то же. Визирь говорит о деньгах, жрец — о богах. Один тянет государство вперед, к новым союзам и торговле, другой — тащит назад, к заветам предков и славной изоляции. И оба по-своему правы. И оба не видят всей картины. А он, эмир, сидит между ними, как между молотом и наковальней, и пытается выковать из этого единое, крепкое государство.
— Я слышу тебя, Кубар. Я слышу и тебя, Саджар, — ровно произнес Алмуш. — Решение по этому поводу я приму позже. Есть ли еще что-то срочное?
Тут, словно только и ждав этого момента, подал голос хазарский посол. Его тюркская речь была безупречной, но в ней слышался легкий, шипящий акцент, от которого у Алмуша всегда неприятно холодело под ложечкой.
— Если позволишь, великий эмир, есть одна деликатная тема, — промурлыкал Зерак, склоняя голову. — Мой повелитель, великий каган, обеспокоен… э-э-э… участившимися случаями разбоя на границе. Ваши подданные, вольные охотники, как они себя называют, нападают на мирных хазарских пастухов, угоняют скот. Мы бы не хотели, чтобы эти досадные инциденты омрачили нашу дружбу. Возможно, тебе, о мудрейший, стоит пристальнее следить за своими рубежами.
Алмуш почувствовал, как внутри у него все напряглось. Он знал цену этим «мирным пастухам», которые часто оказывались вооруженными до зубов лазутчиками. И он знал, что слова Зерака — не просьба, а завуалированная угроза. Он уже открыл рот, чтобы дать резкий, но дипломатичный ответ, когда тяжелые двери палаты распахнулись.
В зал, нарушая все мыслимые правила этикета, быстрой и тяжелой походкой вошел Ишбуга, начальник дворцовой стражи. Броня на нем была запылена, а на лице застыло тревожное выражение. Он прошел прямо к трону, опустился на одно колено и произнес, не обращая внимания на возмущенный шепот визиря и ледяной взгляд посла:
— Прости мою дерзость, повелитель. Дело не терпит отлагательств. У Южных ворот задержан сотник пограничного дозора, Айдар из рода Ерми.
Алмуш нахмурился. Род Ерми он знал — верные и храбрые воины.
— Что ему нужно?
— Он… — Ишбуга запнулся, подбирая слова. — Он утверждает, что его десяток попал в засаду и полностью уничтожен. Говорит, что на караван хорезмийцев напали воины каганата и всех вырезали. Он рвется к тебе, говорит, что это война. С ним маленькая девочка, единственная выжившая, по его словам.
В зале повисла звенящая тишина. Визирь Саджар побледнел. Жрец Кубар медленно выпрямился, и в его глазах блеснул мрачный огонь. Посол Зерак издал тихий, презрительный смешок.
— Вот видите, великий эмир, — произнес он с ядовитой любезностью. — Я же говорил о разбойниках. Видимо, этот сотник со своим отрядом пытался ограбить караван, что-то пошло не так, и теперь он пытается свалить вину на воинов моего повелителя, чтобы спасти свою шкуру. История, старая как мир.
— Это провокация! — испуганно прошептал визирь. — Эмир, не слушай его! Брось его в темницу, пока мы не разберемся, чтобы не дать послу повода для…
— Это гнев Тенгри! — перебил его жрец Кубар. — Я предупреждал! Духи предков отвернулись от нас! Кровь зовет к крови!
Алмуш поднял руку, и все смолкли. Он смотрел не на своих советников. Он смотрел прямо в холодные, насмешливые глаза хазарского посла Зерака. В них не было ни удивления, ни тревоги. В них было лишь ожидание. Он ждал, какое решение примет эмир. Поддастся ли он страху и уговорам визиря? Или вспылит и наделает глупостей, как того хотел бы жрец?
Но Алмуш сделал то, чего не ожидал никто. Он медленно поднялся со своего кресла, и его усталость как рукой сняло. Его фигура вдруг наполнилась силой и властью, и все присутствующие невольно опустили взгляды.
— Я выслушаю его, — сказал он тихо, но его голос разнесся по всему залу. — Правда солдата, пахнущая кровью и сталью, порой стоит дороже тысячи слов придворных. Ишбуга, введи сотника Айдара. Немедленно.