Мария с шумом выдохнула тяжёлый дым, опустила глаза и увидела у своих ног кошку. Простую чёрно-серую кошку, застенчиво почёсывающую ухо о ножку её стула. Мария вздрогнула. Откуда тут кошки? Вряд ли в отеле разрешается держать животных. Впрочем, сейчас, может статься, никому нет дела до того, входят ли сюда кошки. В любом случае, она тут была. Тёрлась о стул Марии и странно, с таинственным прищуром заглядывала ей в глаза, хотя рядом было довольно много других людей.
Лена трещала без умолку. Глаза у кошки были какие-то гипнотизирующие, больше всего похожие на глаза инопланетян из фильмов, и смотрела она так, как будто несла в своей голове какую-то древнюю непреходящую истину, о которой Мария по своей молодости и неопытности и принадлежности к людскому роду не догадывалась. Точно такие же глаза, вспомнила она, были нарисованы у кошки в гробнице Нехо.
Мария снова глубоко затянулась и была вырвана из размышлений голосом одного из новых знакомых Лены.
- Если считать, сколько испанцы награбили у древних цивилизаций за время освоения Латинской Америки, то всё, что бы сейчас ни делали египтяне со своими древностями, выглядит всё же по меньшей мере добросовестной попыткой оберегать достояние прошлого.
«Господи, какого чё@рта?» - подумала Мария и вскинула голову. Она хорошо помнила, что за столом сидел испанец, и обвела взглядом присутствующих, чтобы выявить, кто был автор этого нетолерантного пассажа. Однако тут же сообразила, что его автором и был испанец.
Впервые за всё время ужина она посмотрела на него внимательней.
- Вы хотите сказать, - уточнила она, - что эти люди оберегают древнюю культуру... как вы сказали? Добросовестно?
- Я сказал – добросовестно пытаются, - мягко поправил её испанец, глянув на Марию потеплевшими глазами. Она впервые за разговор отреагировала на чьи-то слова, кроме Лениных, и испанец немедленно это отметил.
- За всю историю раскопок не было найдено ни одной неразграбленной знатной гробницы, - с вызовом сообщила Мария. – И далеко не все они были разграблены во времена, когда на этой земле правил Амон.
- Разрази меня гром, - сказала Лена. – Да ты ведь стала настоящим поборником древнеегипетской культуры.
- Скажи лучше – душеприказчиком, - пробухтела Мария.
- Позволю себе смелость с вами не согласиться, - так же мягко сказал испанец, и Мария исподлобья посмотрела на него.
- Позвольте, пожалуй.
- Видите ли, эти люди действительно считают себя потомками древних фараонов. И независимо от того, насколько это суждение истинно, они – единственное, что осталось у этой культуры, потому что они чувствуют себя обязанными её оберегать больше, чем любая другая нация. И если расстроится это государство, падёт это сообщество здравомыслящих людей, то и Древнему Египту, скорее всего, настанет конец.
- Пожалуй, что вы правы, - подумав, согласилась Мария.
- Но с чего вы вдруг стали на стражу Древнего Египта? Насколько я знаю, вы переводчица арабского, но не египтолог.
Мария замерла и медленно выпустила сигаретный дым, чтобы успеть унять внезапный приступ сердцебиения.
- Позвольте задать вам встречный вопрос, - сказала она через секунду, овладев собой. – Как вас сюда занесло? Ладно я, но мне интересно, каким образом всех остальных привело в эту благодатную страну в столь злополучное время.
- Ровно так же, как и вас, - пожал плечами испанец. – Работа.
- А с чем вы работаете?
- С программным обеспечением.
- Как интересно.
- На самом деле вам ни капли не интересно, но вы очень вежливы и интеллигентны.
Мария усмехнулась. Испанец не мог отделаться от своей кастильской привычки любезничать, даже говоря по-английски, что, к слову, ему удавалось виртуозно. Он был достаточно красив. Вернее, он был обычный, смуглый и черноволосый, но было в его лице что-то слишком непокорное, неподконтрольное, что заставляло всматриваться в него снова и снова в попытке найти источник тревоги. И источником оказались его глаза. Они были слишком непроницаемые, поняла Мария. Искрящиеся и тёплые, они словно были покрыты стеклом, которое не пускало рассмотреть сквозь себя их тёмную глубину.
Всё это Мария заметила с пятого или шестого раза, потому что испанец смотрел так пристально и твёрдо, что не позволял ей долго останавливать на нём взгляд. И Мария, хоть убей, не помнила его имени.
- К сожалению, любая страна, в которой есть нефть и нет сильной государственной власти, никогда не будет распоряжаться собой сама, - сказал немец Альфред. И политкорректно добавил: – Я так думаю.
- А что же ваш новый знакомый, Элен? – поинтересовался испанец, переведя взгляд с Марии на её подругу. – Написал он портрет этой арабской девицы?
- Да, - сказала Лена с таким торжеством, словно в этом заключалась её личная непререкаемая победа. – Саша умеет убеждать дам.
- И где мы можем насладиться ликом этой чудесницы?
- Нигде. Он никогда не выставляет напоказ картины в тех местах, где их писал. Он показывает их только на закрытой выставке для симферопольских и московских нуворишей.
- И много у него уже звёзд на борту? – осведомилась Мария. – Я имею в виду, мусульманских девушек со снятой паранджой.
- Точно не знаю, - не без смущения призналась Лена. – Я пока не имела случая видеть его портреты. Но непременно увижу.
- Скрытое всегда влечёт и очаровывает, - изрёк Френсис с противоположного конца стола. – Только на месте Александра я бы работал на собственном материале – рисовал бы исключительно русских девушек, - объявил он, многозначительно глянув на Лену и Марию.
Мария куртуазно улыбнулась. Френсис был американским контриком, приехавшим с какой-то группой наблюдения; и Мария, и Лена об этом знали, но его учтивости никогда не оставались без ответа.
- Ну что вы, русские не имеют такой власти обольщения и интриги, - заявила Лена, очаровательнейшим образом одарив Френсиса взглядом из-под ресниц. В этот момент, поняла хорошо знавшая её Мария, она прилежно перевоплотилась в египетскую жену и умышленно создала расхождение между тем, что говорила, и тем, что из себя представляла.
- А вот и ошибаетесь, - важно сообщил Френсис. – Ведь у любой женщины всегда самая большая интрига заключается в глазах. Глазами можно свести мужчину с ума, если женщина достаточно умна и не совсем страшная. Не правда ли, Родриго? – осведомился он, обратившись к испанцу.
Мария тут же глянула на испанца, не для того, чтобы увидеть, как он ответит, но для того, чтобы как следует связать с ним имя Родриго. К своему удивлению она заметила, что испанец как будто смешался. Сначала он продолжал смотреть в стол, затем взглянул на Лену, словно искал поддержки.
- Безусловно, вы правы, - сказал он, так и не дав Лене возможности успеть отреагировать. – Но не любая женщина и не любого мужчину.
- Браво, - воскликнул Френсис. – А я-то думал, что вы, испанцы, знаете толк в любых женщинах.
- Нельзя знать толк во всех женщинах, - отрезал Родриго. – Даже испанцам.
Мария полезла за новой сигаретой. Френсис тут же, не переменив позы, выхватил откуда-то портсигар, раскрыл его и протянул Марии со словами:
- Попробуйте эти, если вы курите папиросы. Дамам они обычно по вкусу.
- Благодарю вас, - учтиво сказала Мария и потянулась за папиросой. Едва та оказалась в её пальцах, Родриго справа от неё щёлкнул зажигалкой, с похвальной точностью попав между волосами и рукой Марии. Всё-таки приятно находиться в мировом сообществе, подумала она, прикуривая. Никогда русские не оказали бы ей столько учтивости. Впрочем, и эти едва ли так рисуются перед своими дамами на исторической родине.
Вскинув голову и выпустив дым, Мария взглянула на Родриго, убирающего зажигалку в карман. Он действовал уверенно, но не глядя на неё, и казался столь отрешённым от возобновившегося разговора о женских глазах, что Марии вдруг захотелось, прищурившись, обратиться к нему со словами:
- ¿Ya no es la primera vez que usted trabaja con egipcios?
Родриго вновь посмотрел на неё, его тёмные глаза под стеклом стали ещё темнее.
- Ya no. El tercero, - ответил он своим всегдашним тоном.
- ¿Y como les encuentra?
- Muy poco parecidos a lo que aprendí de Egipto en la escuela.
Мария улыбнулась. В этот момент она заметила, что окружающие начали отвлекаться от разговора, заинтересованные неожиданно произошедшим на краю стола переходом на испанский, и вновь заговорила по-английски.
- У вас хорошее образование? – осведомилась она.
- Неплохое, - согласился Родриго. – Университет в Саламанке.
- Оттуда вы имеете столь сильные суждения о Египте?
- Нет, скорее из работы. Жизнь сама по себе прекрасный учитель.
- Однако, насколько я знаю, университет Саламанки славен вовсе не программированием.
- Верно. На программиста я учился в магистратуре в Цюрихе.
- Как интересно. С вами, в таком случае, будет о чём поболтать.
Родриго слегка склонил голову.
- Если только вы пожелаете. – И добавил по-испански: - No sabía que usted también habla español.
- По-испански тоже, - сказала Мария. – Хотя основные языки у меня – английский и арабский.
Краем глаза она для чего-то заметила, что кошки рядом с ней уже нет. Поискав взглядом по полу, Мария обнаружила кошку удаляющейся в противоположный конец зала, туда, где был выход. Когда Мария посмотрела на неё, кошка грациозно обернулась, многозначительно глянув в её сторону, и не торопясь отвернулась снова. Марии вдруг стало ужасно грустно, что она уходит. Больше, наверное, её сюда не пустят. Интересно, была ли кошка у той Мерит-Амон?
Странно, было её следующей мыслью, что всю эту чер@товщину я вижу только по ночам. Странно, что я ещё не схожу с ума на людях. А впрочем, это не бред и не чер@товщина. И тише, тише, об этом следует думать не здесь. Не здесь, не сейчас.
- О, вот он! – воскликнула вдруг Лена на чистом русском, и Мария, обернувшись, увидела высокого мужчину в костюме, приближающегося к их столику. По тому, что мужчина смотрел только на Лену и что на нём был надет костюм, Мария заключила, что он работает вместе с её мужем, а по тому, что где-то за костюмом болтались забранные в хвост длинные волосы, Мария сделала вывод, что он ко всему прочему ещё и порядочный маргинал.
Лена хладнокровно потеряла интерес к международной беседе и вскочила, когда мужчина приблизился.
- Ну что? – спросила она и даже, как показалось Марии, немного встала по стойке смирно. Мужчина выглядел абсолютно невозмутимым, но когда он заговорил, в его голосе едва заметно дрожало тщательно сдерживаемое возбуждение.
- К сожалению, - тихим баритоном ответил он, - никаких положительных эмоций я тебе предъявить не могу.
- Совсем-совсем? – робко уточнила Лена, уже почти уничтоженно.
- Совсем-совсем, - тем же бесстрастным, но всё же приятным для слуха голосом подтвердил мужчина, чем очевидно пригвоздил Лену к пространственно-смысловой точке. Мария рассеянно слушала их краем уха, пока американец что-то внушал официанту. – Я сейчас ровно три часа объяснял Камилю, что нельзя отнять от восемнадцати двадцать и получить при этом положительное число. Он уверен, что должны быть какие-то способы его получить. Я уже год как бросил курить, но у меня сейчас дикое желание затянуться, потому что я потерял половину рабочего дня в метафизической дискуссии с лёгкой претензией на рабочую необходимость. Объясни, пожалуйста, своему мужу, что если он желает урезать расходы, то пускай для начала сократит свой фантастический штат работников, которые ничего толком не делают, кроме того что прикрывают друг друга. А то у него там каждый – чей-то брат, сын или друг, и в результате из-за того, что этот друг вместо согласования акта приёмки два дня ходил на митинги, а потом ещё три дня болел, у нас просрочка оплаты и штраф. Ещё одна потеря денег, которой могло бы и не быть. Я не могу согласовать контракт, который мне подсунули менеджеры Камиля, потому что по египетскому законодательству за это полагается сидеть, причём не им, а мне. И того, что он клянётся Аллахом, не вполне достаточно, чтобы аргументировать их позицию.
- Так значит, вы владеете тремя языками, помимо русского, - вернулся в Машино сознание голос Френсиса. – Я бы тоже хотел выучить русский. Хотел бы знать его хорошо, как русские.
Мария пристально посмотрела на него, прежде чем ответить.
- Боюсь, это невозможно, - вежливо сказала она. – Для этого необходимо говорить на русском с раннего детства.
- Поему? Вы же вот превосходно знаете английский.
- Но русский несколько сложнее. В английском нет столько парадигм, вариаций форм и анархии ударений. И я ещё ни разу не встречала человека, который в совершенстве говорил бы на русском и при этом не говорил бы на нём с рождения и постоянно. Простите, если вас расстроила.
- Однако же, - ничуть не расстроившись, продолжил Френсис с прежней невозмутимой улыбкой, - вы знаете ещё и арабский, а он тоже не самый простой.
- Верно, - согласилась Мария, скопировав на автомате улыбку американца. – Но я и не говорю, что знаю его в совершенстве. Я знаю его ровно настолько, насколько того требует работа, в строго ограниченных рамках.
Френсис отпил вина, приподняв перед этим бокал и кивнув Марии, словно признавая за ней победу.
- И всё-таки интересно, - продолжил он, не меняя улыбки и тона, когда поставил бокал на место. – Почему такой оригинальный выбор языков? Ну, английский понятно. Почему испанский и арабский? Все они такие разные.
- Именно поэтому. Каждый из этих языков представляет собой совершенно особую культуру. Изучая язык, ты как бы становишься частью этой культуры, начинаешь думать по-другому, видеть мир непривычно, знать другую историю и иметь другое представление о вещах. Я даже ловлю себя иногда на том, что некоторые понятия могу выразить точно только по-английски, некоторые – только по-испански, а некоторые можно сказать лишь на арабском. Вы понимаете, о чём я говорю? – уточнила Мария, поскольку Френсис слушал её молча и периодически монотонно кивая.
Он снова кивнул в ответ.
- Да, но я не совсем с вами согласен, - сказал он, улыбнувшись.
- В чём именно?
- В том, что разные национальности мыслят по-разному. Люди все есть люди, и мыслят они в общем и целом об одном и том же.
- Но это же очевидно. У каждого народа своя память. Свой климат. Свой язык. В языке всегда разная логика, разное построение мысли, разные названия цветов, одно и то же где-то можно сказать напрямую, а где-то необходимо выразить обходным путём.
- Это всё внешние детали, не меняющие сути дела, - заявил Френсис. – И потом, есть ведь и возможность говорить на одном языке. Вот Родриго родился в Испании, а учился в Швейцарии, потому что и те, и другие могли говорить по-английски. Элен вышла замуж за египтянина, вы работаете в Каире, зная сразу целых три языка – для вас этот мнимый барьер культур ещё больше стёрт.
- Я бы сказала, - возразила Мария, устало туша папиросу о дно пепельницы, - что для меня он ещё более очевиден.
- Да нет же, вы слишком усложняете всё. Как вы считаете, Родриго, друг мой? – запанибратски апеллировал Френсис к испанцу.
Родриго искоса глянул на Марию и снова уставился в стол, но, поскольку воцарилось тяжёлое молчание и Френсис настойчиво ждал ответа, он будто бы с неохотой, вполголоса произнёс:
- Я считаю, что бог создал всех людей одинаковыми. Во всём мире у всех одни и те же чувства, и культура не может быть ни оправданием, ни барьером.
- Превосходно сказано, амиго! – воскликнул Френсис, поостерёгшись, однако же, хлопнуть Родриго по плечу. – Мир всё больше глобален, и с этим ничего не попишешь.
- Если вы когда-нибудь всё же займётесь изучением русского, вы поймёте, что это не так, - безжалостно предрекла Мария.
- Русский, пожалуй, и вправду чересчур мудрёный, но это совершенно не значит, что русский человек не может понять американца и наоборот. Люди все мыслят одинаково и хотят одного и того же.
«Очевидно, именно по этой причине ты сих пор ещё только лейтенант, если верить тому, что о тебе говорят наши офицеры», - не без злорадства подумала Мария и улыбнулась бескровной фотогеничной улыбкой.
- Посмотрите, что творится, когда народ считает себя особенным, - сказал Френсис, поведя рукой в сторону двери, за которой по его представлениям, очевидно, и располагался Египет. – Это же ужас какой-то, - недовольным тоном закончил он, словно жалуясь.
- И это ещё одно подтверждение тому, что культуры разные, - не удержалась Мария. – То, что делали арабы в Каирском музее с древними мумиями, они никогда бы не сделали со своими собственными предками. Их история другая, и они не помнят ту, предыдущую, и не могут её помнить, потому что не знают языка, на котором она написана.
- Древние египтяне потому и вымерли, что были собственниками, - объявил вдруг Альфред. – Были бы открыты чужим культурам – сейчас все бы здесь, возможно, могли читать на их языке. Мир разобщённый погибает.
- Но вы никогда не восприняли бы их предмет поклонения и их приоритеты как народа, - сказала Мария и неожиданно освирепела. Она ещё не до конца смогла отвязаться от мыслей о кошке и была абсолютно не готова к таким доскональным наездам. Кроме того, ей всё тяжелее было удержаться от фразы, которой, по всей видимости, и добивался от неё американский контрик – «был бы Египет в достаточной мере открыт чужим культурам, он бы вместо гражданской войны просто сделал так, как хотят Штаты, и поступил бы космополитно – это всё, что вы хотите сказать вашими спекуляциями».
- Я тоже думала, что никогда не смогу понять арабскую культуру, - влезла из-за её спины Лена. – Однако же сейчас я чувствую себя в ней вполне комфортно.
- Возможно. Но ты не участвуешь в ней, - отрезвила Мария и, взяв бокал, неторопливо отпила маленький глоток. От тяжёлой накопившейся усталости и гнетущего чувства одиночества всё внутри неё готовилось взорваться.
- Приверженность одной культуре закрывает обзор, - проскандировал Френсис, небрежно крутя на пальце ключ от номера. Мария немного подумала и отпила ещё глоток. Девять из десяти, что он нарочно её драконит, пронеслось в её голове. Возможно, ему просто-напросто хочется знать, не выучила ли Мария арабский по заданию российских спецслужб. – Пока мы не объединимся в одном мире, мы будем похожи на активистов одной правящей партии, которая против всех.
Мария чуть не поперхнулась. Остапа несло, подумала она. Во что я ввязалась? Надо немедленно прикинуться идиоткой, очаровательно улыбнуться и виновато захлопать глазками, как делают все российские интеллигентные ду@рочки перед лицом неопровержимых лозунгов Запада. Но Мария измучилась невысыпанием настолько, что даже улыбка у неё получилась крокодиловатой.
- Есть мнение, - раздался вдруг у неё над ухом спокойный, негромкий баритон, - что беспартийные являются по существу приверженцами правящей партии.
Мария вздрогнула, слегка повернула голову и увидела рядом с собой рукав Лениного финансиста с двумя аккуратными серебряными запонками. Стол неожиданно притих. На финансиста всё это время никто не обращал внимания, и его контрастно-невозмутимый голос чудесным образом завладел всей перепалкой.
- Простите, - разумеется, первым нашёлся Френсис. – Я не совсем понял, что вы имели в виду.
- Что люди, воспитанные в разных культурах, имеющие разную историю и читающие литературу на разных языках, могут объединиться только в подражании какой-то одной культуре, которая в данный момент является титульной. Это всё равно что оркестр, состоящий из разных инструментов. Каждый инструмент может в той или иной мере подражать барабану, но при этом он не станет звучать, как барабан. И даже если все разом начнут подражать барабану, никакой музыки из этого не получится. Получится только дикая какофония и фиглярство. Не так ли?
Пока Френсис, прикрываясь улыбкой, пытался раздобыть в своём арсенале что-нибудь соответствующее по стилистике, финансист спокойно поднёс к губам тонкую сигарету, какие обычно курила Лена, срывавшаяся от обещанного мужу воздержания регулярно раз в две недели. Мария молча протянула ему зажигалку.
- Благодарю вас, - учтиво произнёс финансист, бросив на неё короткий цепкий взгляд, и закурил.
- Спасибо, Андрей, - тихо сказала ему Лена по-русски, очевидно, завершая этим их предшествующий разговор. – Звони мне, если будут проблемы.
Андрей с чувством, длинно выдохнул, посмотрел на неё бесстрастными глазами и задумчиво напел:
- Позвони мне, позвони...
Любезно кивнул Френсису, одним взглядом попрощался с Родриго и Альфредом, на секунду задержал взгляд на Марии и, ничего ей не сказав, направился к выходу.
- Ещё вина? – мягко спросил Марию Родриго, и она посмотрела на него со смутным чувством благодарности. – Извольте. Это испанское, больше такого вы нигде не найдёте, - присовокупил он, коварно улыбнувшись и целенаправленно не переходя на испанский.
- Благодарю вас, кабальеро.
Родриго интригующе улыбался, а Лена, наклонившись к Марии, шёпотом сказала:
- Хотела бы я посмотреть на этого американца, если бы к нему за стол подбросить пару англичан.
Она сказала это по-русски; но, поскольку тихого шёпота Лена слышать не умела и как следствие говорить тихо не умела тоже, её было хорошо слышно за всем столом, и Мария, бросившая взгляд на сидящего напротив Френсиса, уловила, чётко уловила, как у него на секунду или две замерло лицо, прежде чем он продолжил свою беспечную болтовню с Альфредом. И Мария зафиксировала в голове, что Френсис, вероятно, не совсем чужд русскому языку. Оставалось только определить, в какой степени.
В зале неожиданно заиграла музыка, и Мария чуть не подпрыгнула. Абстрагировавшись от разговора и вина, она принялась озираться по сторонам в поисках источника звука и вскоре обнаружила в углу рояль. Какой-то араб играл на нём Баха. Кажется, что-то из Гольдберг-вариаций.
Некоторое время Мария была занята тем, что, не веря своим ушам, бессмысленно пялилась на музыканта. Бах был настолько экстравагантен здесь, что свободно взвивался над гулом разноязычных голосов и, ни один не заглушая, был слышен чётко и явственно, как родная речь в шуме иностранной. Пока Мария его слушала, она и не заметила, как почувствовала себя дико уставшей. Напряжённая нагрузка последних дней и чудовищное невысыпание, накопленное ею за последние недели, вдруг чуть не повалили её на месте. Она потеряла нить разговора, да и не хотела больше ничего слушать – всё, что ей сейчас хотелось, было принять душ, выпить чая с коньяком – хорошего, в пропорции 50 на 50 – и упасть на кровать, занавесив липкую полумглу душной ночи. Вяло поразмыслив над этим – мысли были тяжёлые, под стать клавишам рояля, – она пришла к мнению, что пункт с душем можно исключить, а пропорцию чая сократить до сорока.
Впрочем, это всё было несущественно. Главное сейчас – добраться до постели и заснуть. Обязательно успеть заснуть, пока сердце вновь не начало колотиться, как оглашенное. Иначе опять она станет терять сознание на жаре, и её спишут домой. А почему-то домой ей ехать не хотелось. Не то что не хотелось, это неправильно. Ей ужасно, до слёз хотелось домой, но было ещё больше до слёз страшно уезжать из этой несущей праздную околесицу тусовки. Ей было страшно, что это потащится за ней туда, на родину, и там уж останется с ней насовсем. А что потащится, в этом у неё уже не оставалось сомнений. Весь её путь, много лет одиночества, музыкальная школа, диплом с отличием, секция стрельбы, поиски прошлого, попытки вернуть давно ушедшее, слепое следование зову крови, вопреки реалиям и заманчивым эстрадным перспективам – всё привело её к тому, чтобы оказаться здесь, в Египте. И то, что здесь началось, тоже было предрешено на каком-то из этапов жизненного пути. Может ли оно здесь остаться так, будто только вульгарная археологическая блажь, золотая лихорадка гробниц и торжественность и абсурд происходящих вокруг событий внушили ей эти ночные явления? Нет, оно непременно отправится с ней дальше, куда бы она ни двинулась, и с этим необходимо было разобраться здесь, дойти до сердцевины его, пока ещё оно было рядом и была такая возможность.
До сердцевины... Что бы ни ждало там – безумие, падение, смертный страх или сама смерть. Полетав немало с военными лётчиками, Мария приучилась к своеобразной авиационной философии. Если ты в небе и вертолёт падает, то никуда от этого не деться. Летать человек не научился, и поднимаясь в воздух, он каждый раз, несомненно, знает это. Так что если разбиться, подумала с неожиданным остервенением Мария, то уж разбиться, как разбивались до неё. Ничего с этим не поделаешь. А если лететь – то лететь.
- Мария, вы задумались, - сообщил Френсис, и она вскинула голову. – Что-нибудь не так?
По его взгляду Мария определила, что никаких вопросов он ей только что не задавал, просто ему пришла мысль привязаться с бестолковыми знаками внимания. А потому ответ пришёл сам собою.
- Нет, я просто засыпаю. Чертовски не выспалась.
- Да, чёрт-те-что творится и с погодой, и с городом, - согласился Альфред. – Выпейте чего-нибудь горячего и ложитесь спать.
- Благодарю вас, я именно так и собиралась сделать.
В последний момент, вставая из-за стола и произнеся это с улыбкой немцу, Мария вдруг явственно ощутила, что она не хочет уходить. Адски хочет спать, но совершенно не хочет уходить. Потому что как только беззаботно щебечущая компания знакомых и полузнакомых людей окажется позади, она останется один на один. Может, поэтому, а может, ещё из каких-нибудь соображений Мария, прежде чем махнуть всем рукой и отвернуться, встретилась с непрозрачным ярким взглядом Родриго, задержалась на нём секунды две и улыбнулась полугрустно, полузастенчиво. К её удивлению, Родриго встретил её взгляд серьёзно и пристально, и в этот момент ей померещился в нём древний конкистадор, готовый встать с мечом наголо на стражу затерянного в горах лагеря. Я правильно сделала, что посмотрела на него, смутно подумала Мария, скользнула оставшимся от улыбки взглядом по остальным и медленно направилась к лестнице на третий этаж.
* * *
- Перенести каретку грота-гика на два ладони влево! – командовал капитан, стоя у штурвала под углом сорок пять градусов к палубе. – Аня, помоги Вове. Нет, не держи так шкот. Встань на крышку кокпита. Упрись ногами как следует и подбери шкот. Ещё-о-о-о! Давай-давай! Оставь так. Придерживай. Володя.
Аня, похожая на водонепроницаемую капусту в нескольких кофтах и непромоканце, стоя посреди палубы на крыше кают-компании под тем же углом, изо всех сил тянула на себя пучок грота-гика-шкота, обхватив его двумя руками и всё равно сползая вслед за ним под порывами ветра, а их с Алексеем друг Вова, непослушными пальцами расстопорив верхний упор каретки на погоне грота-гика, передвинул его на несколько делений к левому борту. Затем, подхватив безрезультатно толкаемый Аней шкот, он упёрся ногой в дверной проём кают-компании и изо всех сил потянул на себя верёвки вместе с грота-гиком и парусом, который, наполнившись ветром, артачился и норовил провалиться обратно на подветренную сторону. Когда Вова, кряхтя и краснея, дотянул каретку шкота до упора, Аня быстро передвинула задний стопор тонкими пальчиками к укрощённой каретке.
Капитан был удовлетворён.
- Оставьте так, - сказал он, перекрикивая ветер. – Лёша, подтяни, пожалуйста, топенант. Синяя верёвка. К уборке грота приготовиться!
Алексей отпустил шкот стакселя и, подтянувшись за грота-гик, перелез на крышу рубки. Большая металлическая балка, к которой крепился парус грот, именуемая грота-гиком, лежала на правом борту, парус натянулся ветром и на ощупь был как железный, а палуба качалась вверх-вниз, подпрыгивая, как дикий козёл, на волнах, в которые капитан вводил яхту носом по диагонали, чтобы сгладить удар. Аня с Вовой метнулись к грота-гику с мотком верёвок в руках. Они стояли, держась за гик и сильно наклонившись назад, упираясь сапогами в палубу и радуясь, что она деревянная и практически не скользит. Капитан привёл лодку чуть-чуть против волн и ветра, и грот, потерявший часть натяжения, опасно покачнулся к центру.
- Вадим Алексеич, осторожней! – предостерегающе проорала Аня в поток ветра, цепляясь мёртвой хваткой за металлический рей. Ещё чуть-чуть – и он полетел бы на левый борт, а вместе с ним с приданным ускорением полетели бы Аня и Вова.
- Подтянуть грота-гика-шкот! – проорал в ответ капитан. – Алексей, оттяжку!
Аня с мужем кинулись к верёвкам – Аня с одной стороны гика, Лёша с другой. Отталкиваясь от палубы ногами – опять-таки под острым углом, - они вытянули всё, что могли, из верёвок, которые ограничивали движение грота-гика вдоль палубы. Парус усмирился. Капитан дал следующую команду.
- Спустить грот!
Алексей выпрямился и раскрыл стопор грота-фала. Как пронзённый пушечным ядром, парус треснул, надломился и пополз вниз. Аня и Вова яростно хватали его руками и тянули к гику, торопясь уменьшить площадь работающего паруса, пока его не выдуло ветром за борт. Потеряв натяжение и ветер, парус свирепо полоскал, рвался из рук, щёлкал грубым толстым дакроном по пальцам, норовил уйти за палубу и наброситься на голову матросам. Отработанными движениями Вова хватал его за заднюю шкаторину, оттягивал назад и рвал вниз, а Аня, повиснув на гике, чтобы не улететь при очередном прыжке яхты, подбирала под себя усмирённую парусину и, придерживая её одной рукой, в обнимку, как с добрым другом, второй рукой накидывала верёвки и вязала рифовые узлы. Алексей около мачты, встав на рубку, стаскивал парус вниз по передней шкаторине, хватая за ползуны и делая складки, чтобы Вове и Ане было за что ухватиться.
Через три-четыре минуты парус был целиком привязан к гику, и экипаж, переведя дыхание, повернулся к капитану за дальнейшими указаниями.
- Нормально, - оценил капитан, не отрывая взгляда от курса за форштагом. – Потом перевяжем покрасивее, чтоб эстетично было.
Он задрал голову, чтобы осмотреть надувшуюся над ним бизань, и остался удовлетворён.
- Так вроде лучше, - резюмировал он наконец. – Стаксель стал работать и болтать перестало.
Яхта действительно немного выровнялась и сбавила ход с девяти узлов до семи. Когда капитан увалился под ветер и привёл лодку на прежний курс, дав парусам возможность работать полностью, скорость увеличилась почти на узел. Крен стал заметно меньше.
- Подобрать стáкселя, - уже тише и спокойнее сказал капитан, поскольку все были в кокпите и могли свободно его слышать. Вова взял ручку от лебёдки и накрутил полтора оборота, прежде чем капитан скомандовал «стоп». Не идеально, конечно, отметил он критически, но ничего.
- Эта серая хмарь, которая за нами гналась, похоже, проходит мимо, - заметил Алексей, усевшись на банку в кокпите и рассматривая небо за левым бортом.
- Капитан же сказал, что не надо туда ехать, - философски заметил капитан. – Капитана надо слушать. Сейчас бы полило вдобавок. А там чёрт её знает, что в ней ещё есть – не нравится она мне.
Аня с Вовой тоже обернулись и стали вглядываться в большую серую тучу с вытянутой вниз клешнёй, которая ехала теперь, судя по всему, параллельно их курсу. Один её вид вблизи наводил на мысли о трёхметровых волнах, продольной качке и ветре в двадцать три метра в секунду.
- А как вы догадались тогда, что она опасна? – спросила Аня. Ещё полчаса назад хмарь выглядела рядовой тучкой с дождевым зарядом, какие висели над Питером каждую неделю, грустно созерцая золотую землю Петра и никак не разрождаясь дождём.
- А не может быть ничего хорошего в туче, которая едет против ветра, - назидательно изрёк Вадим Алексеевич. – Эта хмарь, судя по всему, скоро пройдёт. Видите – там море светлее? Это значит, нет волны.
- А сколько ещё до Питера?
- Около тридцати миль.
- Значит, мы доедем часов за пять?
Никто на яхте не употреблял слова «плыть». Получив в своё время первую отповедь от капитана, моментально изложившего, что именно в море плавает, Аня свято блюла морскую честь и говорила, как все, «ходить», а чаще всего – «ехать». Яхты и корабли ездили по морю так же, как тучи по небу. Машин здесь не было, и перепутать было не с чем. После выходов береговые часто не понимали их. Для береговых ездят только машины.
- Пять – вряд ли. Это если скорость останется хотя бы в районе шести узлов. Но судя по вон той светлой полоске, скоро ветер скиснет, и опять поползём.
- Вот и превосходно, - заявила Аня. – Позагораем наконец напоследок.
- Ага. Яхтинг, как видите - это сплошное загорание, море и солнце, и коктейли с лимоном на палубу.
Капитан повёл подбородком, словно бы демонстрируя мокрый кокпит с тремя закутанными и завязанными в непромокаемые костюмы матросами, и матросы с готовностью рассмеялись. О нос лодки расквасилась большая волна, ударив её по скуле, и лодка от резкого толчка накренилась на правый борт. Аня, опиравшаяся плечом на ванту, потеряла равновесие и покачнулась, едва не вылетев за борт. Алексей рефлексивно обхватил её рукой за талию, второй рукой не отпуская ванту, но Аня уже невозмутимо вцепилась в соседнюю.
- Держаться, - грозно прорычал капитан. – Кто утопнет – больше с нами ходить не будет!
- Еду некому будет готовить, - поддакнул Вова.
- А что, кто-то всё ещё хочет есть? – серо осведомился Лёша.
- Я – точно нет, - не менее серо ответила Аня. – Мне и так неплохо.
- Мне вообще-то тоже, - поразмыслив, признался Вова. – Но когда начнётся штиль, сразу же захочется.
- Вот тогда и поговорим о еде. А сейчас, пожалуйста, не надо.
- Знаете, кто такие яхтсмены? – невозмутимо поинтересовался Вадим Алексеевич.
- Психи, - с уверенностью ответил Лёша.
- Яхтсмены – это люди, которые платят деньги за то, чтобы несколько дней мёрзнуть, мокнуть и голодать.
Этот постулат снова произвёл на палубе веселье. С начала плавания пять дней назад, когда они выехали из Санкт-Петербурга в Приморск, и до сего момента, когда до входа в питерский фарватер оставалось не больше тридцати морских миль, море было спокойно не дольше десяти часов. Всё остальное время они провели в куртках, шапках и непромоканцах. Правда, десять часов без ветра наскучили куда больше, чем остальные три дня с ветром, когда нужно было постоянно скакать по палубе, тянуть тросы, рифить грот или выдерживать курс у штурвала, ведя лодку против ветра, но так, чтобы она не встала в дрейф и не сошла с курса, увалившись под ветер. До Приморска было два дня пути, шли без остановок, работали вахтами по двое. Пару месяцев назад Вова получил шкиперское удостоверение и мог выстоять шесть часов у штурвала, выполняя лавировку согласно наставлениям капитана, которые тот давал, прежде чем уйти на боковую. С ним на вахте стоял Лёша, и он чётко усвоил, что капитанские указания следует выполнять, даже если капитана нет на палубе, когда стоял без непрома на вахте и был коварно окачен подкравшейся сбоку волной. Она долго подползала, а затем шиндарахнула по палубе, окатив половину рубки и всего Лёшу. Вова долго ржал, а Лёша долго извергал спецназовские термины, перемешанные с авиационными, пока натягивал непром на мокрую куртку.
- К повороту оверштаг приготовиться, - скомандовал капитан, намеренно употребив слово «оверштаг» - в педагогических целях, чтобы присутствующие лишний раз вспомнили, что оверштаг – это пересечение линии ветра носом, а фордевинд – кормой.
- Смена пеленга, в смысле? – на всякий случай уточнил Лёша. – С переменой тангажа на обратный по знаку?
- Не выпендривайся, - приказал Вова.
Алексей сел на левый шкот, Аня – на правый. «Готовы!» - отрапортовали они коротко и с хорошо поставленной интонацией.
- Поворот пошёл! – возвестил капитан и стал поворачивать штурвал.
Стаксель сначала прогнулся, потом заполоскал, потом рванулся на противоположный борт – тогда Аня сбросила крепивший его шкот с лебёдки, а Лёша стал быстро выбирать свой шкот, чтобы натянуть стаксель на другом борту.
- Потеряли скорость, - отметил наблюдавший приборы Вова. – Осталось три узла из восьми.
- Я сейчас ещё встану на курс, но вообще ветер уже спадает, - заявил капитан. Немного погодя он отрапортовал: - На курсе.
- Четыре, - отрапортовал в ответ Вова.
- Всё, скоро завянет. Вова, бери штурвал. Держи шестьдесят, вон на ту белую пипочку на горизонте.
Крен почти пропал, и моментально стало жарко. Аня спустилась в кают-компанию, чтобы сбросить ненужные уже непром и две верхних кофты. Из кубрика доносился смутно знакомый звук телефонного звонка.
- Я в море, - пробухтела в пространство каюты Аня, расстёгивая куртку и стягивая штаны-непромоканцы. – У меня нет связи. Кто догадался мне названивать?..
Она бросила одежду кучей на свою койку, сунула руку в глубь рюкзака и отыскала там телефон. Номер на экране не опознался, но Аня визуально помнила две восьмёрки и две шестёрки в конце. Так выглядел номер Лены, подруги Ижевской.
Она ответила, когда там уже, судя по наступившей паузе, собирались положить трубку.
- Анна? – уточнил спокойный голос программистки на другом конце. – Я подумала, что вам ещё может быть интересно. Ко мне приходил Качалов, коллега Тани. Он принёс мне флэшку, как вы и говорили.
- На ней… - начала Аня и замолчала, предоставляя Лене самой сформулировать ответ.
- На ней Танины личные документы. Её дневники.
Значит, это правда. Валентин неспроста намекал. Ей нужна была эта флэшка. Целую неделю Аня почти не вспоминала о Татьяне Ижевской, а теперь вдруг в одно мгновенье её обуяла уверенность, что ей во что бы то ни стало нужна эта флэшка. А она находится посреди моря со скисшим ветром, и до ближайшего порта тридцать миль.
Голос Лены был абсолютно невозмутим, и Аня решила тоже звучать невозмутимо.
- Вы сможете мне её показать?
- Приезжайте, - так же спокойно ответили ей.
- Я смогу приехать только через два дня. Я сейчас в открытом море.
- Хорошо, - сказала Лена, ничуть не удивившись. - Только позвоните заранее.
Аня положила трубку и вышла на палубу. Море лежало вокруг яхты, уравновешенно поплёскивая и поглаживая борта, стаксель вылез шкотовым углом далеко за борт и там иногда лениво подполаскивал, а капитан, критично обозревая бизань, давал команду ставить грот.
- И уложить потом красиво, в карман.
«Что-то нам долго ещё ехать», - подумала Аня и пропела под нос: «It’s a long way home».
Алина Александрова. Редактировал BV.
======================================================
Желающие приобрести роман обращаться: alina.tribal@gmail.com =====================================================
Друзья! Если публикация понравилась, поставьте лайк, напишите комментарий, отправьте другу ссылку. Спасибо за внимание. Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно! ======================================================