Мария открыла дверь своего номера. Опять это странное ощущение, будто бы её выходит встречать кошка. У неё отродясь не было в доме кошки, и вообще её давно уже никто не встречал. Откуда это взялось? И откуда это непонятное, нездоровое увлечение Древним Египтом? Египтяне без ума от кошек. Это всё, что она знала, перед тем как приехала в Египет.
Что же с ней произошло по прошествии первых двух недель? И что, ради всего святого, её дёрнуло в той гробнице снять покрывало с кучи барахла? Всем, кроме археологов, было строжайше запрещено прикасаться к чему бы то ни было, и даже сами археологи не могли этого делать, не переписав и не отсняв предварительно всё, что лежало между ними и объектом. И она, так же как и все, прекрасно знала об этом. Она вошла в маленькую комнатку только потому, что её уже открыли и наполовину переписали. Археологи так и не нашли в гробнице саркофага – усыпальница, где он должен был стоять, оказалась пуста, и они занимались планомерной переписью всей утвари, лежавшей в камерах гробницы, как древоеды, прокладывающие себе путь через толщу ствола. И тут она, оставленная на несколько минут без присмотра, вдруг заходит в маленькую боковую комнатку, видит гору хлама и ничтоже сумняшеся сдёргивает с неё покрывало. Марии до сих пор было непонятно, почему она это сделала, и до сих пор было стыдно. Но под покрывалом оказался саркофаг с мумией хозяина гробницы. Египтологи ругались, как взбешённые рыночные торговцы, и она предпочитала не переводить все прозвучавшие вслух выражения; но их внимание очень быстро переключилось на главный объект гробницы – саркофаг, словно припрятанный кем-то в куче барахла, - и они быстро забыли про Марию, выставив её в коридор.
Какое-то время она рассматривала иероглифы в большом зале, которые было видно из дверного проёма. Они говорили ей ровно столько же, сколько обозначения в формуле для вычисления оборотов турбокомпрессора; и тем не менее вскоре она обнаружила, что некоторые из иероглифов вызывают у неё особый интерес, в то время как остальные совершенно ей безразличны. Она пробегала вновь и вновь глазами по тем иероглифам, которые показались ей интереснее, но не могла понять ни их смысла, ни чем они отличаются от других. Какие-то цыплята, геометрические фигуры, кисти рук, глаза и сидящие люди.
Бог знает, сколько времени прошло. У неё дико разболелась голова, стены гробницы стали заваливаться вбок; все чувства говорили ей, что она должна понимать, о чём читает, но она не понимала ни единого знака и продолжала пересматривать надписи вновь и вновь, как обкуренная, и когда к ней обратился на арабском египтолог, она даже не сразу поняла, на каком языке с ней разговаривают. Оказывается, прошло немногим более тридцати минут, и археологи, окрылённые и возбуждённые своей находкой, забыли обиды и пригласили Марию вместе с её подопечными посмотреть на хозяина гробницы. Мария пошла, но только из чувства долга – ей больше не хотелось даже приближаться к маленькой комнатке. Ей показали открытый саркофаг с мумией – египтологи сказали, что это был какой-то молодой врач времён Нового Царства, хотя выглядел он как скопление сгнивших тряпок, пропитанных каким-то непривлекательным чёрным клейстером и имеющих весьма тревожный запах.
Мария, переведя все рабочие фразы, пробормотала напоследок что-то вроде того, что молодой врач весьма симпатичен, и постаралась как можно скорее выбраться из злополучной комнатушки. Память восстанавливает дальнейшее лишь эпизодично – она сразу же заблудилась в маленькой гробнице и простояла в каком-то слабо освещённом помещении ещё минут двадцать, не шевелясь – не от страха, а просто потому, что ей было тяжело пошевелиться. Потом один из русских египтологов вывел её на воздух, к охранникам, которые, увидав её, тут же вытащили откуда-то фляжку с жидкостью, которую Мария идентифицировала на вкус как водку.
Она вернулась на базу через два часа со всей международной компанией египтологов, взбудораженных, как дети, пообщавшиеся с Дедом Морозом, автоматически переводя фразы, которые говорили ей в ухо охранники и русские археологи – в ухо, потому что из-за возбуждённых разговоров на арабском и английском она ничего бы не услышала, даже если бы была в нормальном состоянии рассудка. Позже она не смогла вспомнить ни единого слова из того, что переводила в тот день. Кажется, она переводила вслух и случайно подслушанные фразы египтологов и даже громкие выкрики с улицы.
Вернувшись домой, она первым делом нашла остатки рома, который подарили ей американские друзья на прошлых посиделках, на глаз развела его чаем, выпила и сразу же уснула. С тех пор ей регулярно чудятся выходящие в коридор кошки, а запасы рома планомерно иссякают и пополняются заново.
Мария достала папиросу и закурила. Курить она научилась в Египте – от одного знакомого араба, подсунувшего ей самокрутку из турецкого табака. Впечатление осталось настолько глубокое, что она начала время от времени повторять действия с папиросной бумагой, которым её обучил араб – причём использовала всегда один и тот же табак, закупленный на каирском базаре – чтобы впечатление не испортилось. Раньше она курила такие самокрутки раз-два в неделю, а теперь они стали каждодневной данностью – как и чай с ромом.
За окном раздались вопли. Местные жители устроили потасовку – слышалась ругань, звуки борьбы и одиночные выстрелы. Возможно, там назревает очередной мятеж, который увенчается разгромом какого-нибудь очередного стратегического здания. Или иностранного отеля, что тоже было бы неудивительно – египтяне в последнее время выказывали весьма резкое недовольство тем, что определённые страны имеют склонность и полномочия решать их судьбу.
Мария сидела, не двигаясь, и курила папиросу. В дверь постучали – пришёл Майк Лонсберг из американской охраны. Он жевал жвачку и был одет в спортивные штаны и футболку с белым волком.
- Привет, Марья. Мы там внизу играем в покер с вашими ребятами. Не хочешь с нами?
За окном прострелило воплями, кто-то кинулся в кого-то тяжёлым бьющимся предметом. Судя по звуку, это произошло практически под окнами гостиницы.
- Нет, спасибо, - ответила Мария. – Я сейчас не могу. Хочешь папиросу?
- Нет. Раз ты не хочешь, то и я откажусь, - сказал американец, одарил её широким жизнерадостным оскалом и ушёл, посвистывая, вниз по лестнице.
Мария вернулась в комнату, закрыла окно, чтобы не так слышно было звуки баталии, и опустилась в кресло. Изучая блуждающим взглядом выключенный телевизор, она выпустила облако дыма, развеявшееся струйками по комнате. Прямо перед телевизором, заслоняя пол-экрана, стояла поддельная статуэтка Исиды, которую ей подарил довольный лавочник в Гизе, когда она заговорила с ним по-арабски. Правда, перед этим она купила у него зачем-то позолоченную кошку-богиню Бастет, очень похожую на ту, что нашли в гробнице.
Молодого врача звали Нехо. Он жил около трёх с половиной тысяч лет назад, лечил царскую семью и придворных и был женат. Имя его жены было начертано в его гробнице рядом с изображением одной из девушек, подносящих ему фрукты. По мнению египтологов, она должна была изображать служанку, но по какой-то причине рядом с ней написали имя его жены. Возможно, решили учёные, Нехо умер слишком скоропостижно, его гробницу не успели закончить, и пришлось срочно завершать фрески и наносить имена к имеющимся изображениям. Без имён гробница была бы пустая, сказали Марии египтологи. Всё, что угодно, могло быть нарисовано на стенах, но если у этого не было имён, то для мертвеца этого не существовало. Все женщины в гробницах одинаковы, в конце концов, и воспоминания у вернувшегося в гробницу духа будут вызывать имена, а не их силуэты.
Имени жены Мария не запомнила. Что-то связанное с Амоном, верховным богом Египта времён Нового Царства. Но её гробницы никто не находил. Она должна была быть неподалёку, поскольку хоронили семьи обычно рядом. Вокруг было несколько неопознанных гробниц, но ни в одной из них не встречалось имени супруги Нехо. У иных учёных было подозрение, что в гробнице действительно нарисована служанка и названа своим именем.
Почему-то Марию всё это сильно возбудило. Она не могла спать три ночи подряд – у неё колотилось сердце и не давало заснуть. Она никогда ничего не знала толком о Древнем Египте, и от этого ей было ещё страшней и непонятней то, что с ней стало происходить. Ей начали мерещиться иероглифы, которые она бесплодно пыталась прочитать в гробнице. На протяжении месяца она помнила в мельчайших подробностях всё, что там происходило в тот день – за исключением моментов, которые целиком вывалились из памяти. Мумию ей больше не показывали, а вот иероглифы она видела – какие-то русские репортёры напросились в гробницу, и её попросили переводить. Мария ходила по гробнице вместе со съёмочной группой и переводила диалоги с египетскими археологами, но её глаза постоянно блуждали по стенам – она одновременно переводила и находилась где-то в этих текстах. Из этих переводов она и узнала большую часть того, что ей было известно о гробнице; но ещё до того, как началась съёмка, она почувствовала неоправданное умиротворение от нахождения здесь. Это умиротворение одновременно успокаивало и угнетало – ей было комфортно находиться тут, в гробнице молодого врача, словно она всю жизнь здесь жила, но что-то непрерывно давило на неё, как будто начнётся что-то очень тяжкое, когда она неизбежно выйдет наружу.
И после этого второго визита в гробницу начались странные сны. Непомерная накопившаяся усталость и недосып стали заталкивать Марию по ночам в сон, но теперь ей всю ночь мерещились древние египтяне. Она во сне не видела их и никогда не могла вспомнить, проснувшись, что за картинки вертело перед ней подсознание беспрерывно всю ночь, но присутствие их ощущалось. Она словно растворялась, и растворившись, сливалась с теми непонятными людьми – или человеком, – которые общались с ней мыслями без слов, не произнося ни звука, или, по крайней мере, ей так казалось – ведь они могли говорить и на древнеегипетском, которого она не знала.
Когда Марию впервые посетила эта мысль, она стала переживать, что у неё тронулась крыша. Поначалу она жаловалась на непрошенных ночных гостей Петру Андреевичу, и тот философски отвечал, что Египет и прошлое – вообще довольно серьёзный вызов для рассудка. А с того момента, как ей стало мерещиться, что её преследуют духи раскопанных гробниц, Мария отказалась от мысли делиться своими опасениями с кем бы то ни было.
И тогда, спустя три недели после знакомства с гробницей Нехо, смутные ночные видения, к которым Мария уже начинала привыкать и которые иногда успевала предотвратить кружкой рома с чаем, выпитой незадолго до сна, начали сгущаться и обретать цвет и волю, пока не приняли единый, всё больше оформляющийся образ. Мария не помнила, когда впервые пришёл он. Но только это уже не имело отношения ни к гробнице, ни к таинственным надписям – это было больше всего похоже на воспоминание из далёкого прошлого, с которым у неё было связано какое-то сильное чувство, как бывает, если мы где-то много всего переживём, а потом, спустя несколько лет, уже смутно помня всё происходившее, всё ещё отчётливо ощущаем, словно достаём с запылившейся полки, одно и то же навеки связанное с этим – запах, звук или тактильное ощущение. Только Мария была уверена, что в её жизни никогда не было ничего такого, за что она могла бы заслужить столь яркие и болезненные воспоминания. Ничего из пережитого ею не было достойно того, чтобы навязчиво являться ей и лишать её сна во время командировки в раздираемой междоусобицами стране.
Но самое зловещее заключалось в следующем: она начала любить это воспоминание. Она любила его так, что, когда оно не являлось, её начинала хватать паника. Она теряла интерес к работе, к покеру, к своим международным друзьям и ко всему происходящему, сидела всё свободное время в номере, курила папиросы и пыталась углубиться в книги, но и в них неожиданно пропадал смысл. Когда там попадалось что-то, напоминающее Марии о её ночном явлении, у неё колотилось сердце, и ей хотелось, чтобы скорее пришла ночь и это опять явилось.
А потом оно являлось, терзало её безрассудными кошмарами и уходило, оставляя её обессиленной, трясущейся и изнывающей от необъяснимой тоски.
Шум на улице стих – демонстранты растворились так же неожиданно, как собрались. Возможно, снова передислоцировались на многострадальную площадь Тахрир. Мария затушила остаток папиросы, встала и накинула на себя уличную кофту с длинным рукавом, взглянув на часы с таким видом, словно собиралась отправиться домой по окончании рабочего дня. Этажом ниже из приоткрытой двери американского номера доносились возбуждённые голоса. Слов Мария не разобрала, но зато смогла различить смачный американский акцент и остроугольный русский и догадалась, что покер задался. Слегка стукнув в дверь, она отворила и вошла, столкнувшись в прихожей с русскоязычным египетским охранником Димой, вышедшим туда с бутербродом в руке.
- Я в соседний отель, - сказала ему Мария.
- Б@лин, - с досадой сказал Дима.
- Не переживай, я сама дойду. Там два шага. Буду в триста седьмом номере. Вернусь через два часа.
Дима кивнул, строго велев не опаздывать, и Мария вышла в коридор.
На первом этаже засыпающий турок на ресепшене вскинул на неё встревоженный взгляд, но, увидев, что Мария движется к выходу, тут же заснул обратно.
За воротами царила тишина. Казалось, улица объявила демонстрации обеденный перерыв и разогнала инициативно-праздных семитов по домам. Через полчаса обед закончится, и на неё вновь вернутся женщины в длинных платках, рабочие, служащие корпораций и продавцы статуэток, не желающие работать и голосящие все разом каждый своё.
А небольшие пальмочки и кустарники по краям дороги продолжали умиротворённо всасывать витающую в воздушной пыли влагу. Дул февральский ветер, пахло мусором и корицей, на асфальте растекалась лужица разлитого кем-то молока и валялись раздавленные манго и осколки стекла. Осторожно обходя всевозможные «мины», Мария прошла квартал и завернула к крыльцу соседнего отеля, стоящего, как единоутробный брат, плечом к плечу с их интернациональным пристанищем.
Саид – человек, сидевший на ресепшене – широко улыбнулся Марии, поздоровался и объявил, что Элен уже в ресторане. Вот и слава богу, не надо будет лезть за ней в арабские номера. Мария прошла в конец коридора, в широкие, богато обвешанные лепниной двери, и нашла там сидящую за любимым столиком возле сцены Элен. Вернее, Лену. Ресторан был забит – гостящие в отеле арабские бизнесмены и аристократы не желали ничего слышать о забастовках в обеденное время, а оно у них здесь длилось большую часть дня. Муж Лены был как всегда на работе, а сама она пила коктейль в компании какого-то тощего египтянина с очень тёмной кожей – явно из чистокровного пролетариата. Вид у русской египтянки был в меру томный и довольно рассеянный, но при виде Марии она чуть не подпрыгнула на стуле.
- А вот и ты! Ну-ка, иди к нам. Сколько можно сидеть в этой глуши? Ни на улицу выйти, ни с нормальными людьми пообщаться. Это моя подруга Мария, - последнюю фразу она сказала, обращаясь к египтянину по-английски. – Она работает с вашими учёными на раскопках. Помогает изучать египетские гробницы. А это – Самуил, он в отеле работает.
- Вы знаете арабский? – спросил Марию Самуил, несколько раз уважительно ей кивнув и широко улыбнувшись ртом, в котором недоставало одного переднего зуба.
- Да, - сказала Мария – по-прежнему по-английски, потому что Лена так и не соизволила выучить языка своего супруга. – Здесь работают на раскопках русские археологи, и иногда с ними приезжают журналисты из России. В России ведь тоже есть египетские выставки.
- В России? – оживился Самуил. – Я видел здесь людей из России. Они покупали ковры и хну. Очень хорошие русские. Купили у меня ляпис.
- Ляпис? – не поняла Мария.
- Лазурит, - сказала Елена, печатая что-то указательным пальцем в телефоне. – Самуил торгует в сувенирном напротив ресепшена.
Мария откинулась на спинку стула и попросила у подошедшей официантки эспрессо.
- Смотрите, что у меня есть. – Самуил вытащил откуда-то из кармана крест с петлёй наверху. – Это как у христиан, только египетский. Это символ вечной жизни.
- Анх, - сказала Мария, кинув взгляд на крест. – Иероглиф «анх» в переводе с египетского означает «жизнь» или «жить».
- Вы знаете иероглифы? – ещё более восхищённо воскликнул Самуил.
- Нет, но анх я знаю. Я ведь работала с египтологами, - подсказала Мария.
- Я вам его дарю. – Самуил положил крест на стол перед Марией. Его восхищение возросло настолько, что выплёскивалось за рамки подвластных египтянину английских выражений и требовало немедленных действий.
- Ну что вы, - смутилась Мария. – Ведь это же серебро.
- Возьмите! И если вы придёте ко мне в магазин, я сделаю вам скидку. Сейчас мне нужно идти на митинг, но если вы придёте после митинга, то я сделаю скидку. Это только для вас.
- Митинг? – повторила Мария. – Вы имеете в виду встречу или забастовку?
- Митинг. Сейчас на соседней улице будет митинг, и все люди будут требовать себе квартиру и зарплату. И мне тоже надо идти.
- А что, туристов сейчас стало очень мало? – обыденным тоном спросила Лена.
- Да, туристов стало очень мало. Никто ничего не покупает.
- А митинги долго ещё будут продолжаться?
- Да, долго будут. Людям нужны хорошие зарплаты и демократия.
- И вы сейчас пойдёте на соседнюю улицу, чтобы требовать демократию?
- Да, конечно. Я хочу, чтобы у моих детей была демократия, чтобы они правили страной. И чтобы убрали президента Мубарака.
- Но ведь тогда страной будет править тот, кто начал восстание, а не вы? Ведь вас же не пустят в кабинет министров и вы всё равно не будете голосовать за президента?
- Как это? Я буду! Если я сейчас пойду на митинг, я непременно буду голосовать и требовать, чтобы подняли зарплату. И им придётся поднять.
- До скорого, Самуил, - сказала Лена. – Возвращайтесь поскорее с вашего митинга и приходите к нам в ресторан.
- Обязательно! – Самуил встал и, словно вдруг что-то вспомнив, повернулся к Марии и ещё раз широко улыбнулся. – Вы приходите, я вам сделаю скидку. Для красивых девушек мне ничего не жалко. У меня есть прекрасный анх.
Он ушёл, и Лена сделала длинный глоток из бокала с коктейлем.
- Эта революция разорит их. Моему мужу нет никакого дела до того, кто у них президент, но он вынужден сидеть часами в душном офисе без электричества и ждать, пока окончится забастовка, чтобы начать дела. Я надеялась, что мы скоро сможем вернуться обратно в Порт-Саид, но похоже, со всеми этими забастовками и митингами мы застряли здесь надолго.
За соседним столиком турок начал вдруг громко возмущаться, что ему подают пересоленный суп. Официантка-египтянка, вместо того чтобы, как прежде, извиниться и заменить блюдо, принялась кричать в ответ, и турок возмущённо умолк.
- В Порт-Саиде тоже бастуют, я слышала, - пробормотала Мария.
- Да, там тоже бардак и безвластие. Весь Египет из добродушного и открытого мирного торговца, готового скинуть тебе в три раза стоимость, если ты хороший человек, превратился в склочного и озлобленного умалишённого. Они считали себя потомками фараонов, можешь ты себе вообразить? Ты видела, что они вытворяли в Каирском музее? Как эти мумии, каждая из которых старше египетской республики в несколько десятков раз и стоит как годовой бюджет целого египетского городка, валялись по полу вперемешку с обломками витрин? Не слишком похоже на добропорядочное сыновнее почтение к предкам. Они даже защитить их толком не смогли! Ни одного вооружённого охранника! Они что же, считали, что мстят таким образом аристократическим предкам Хосни Мубарака?
- Да брось ты, они даже в анхах понимают ещё меньше, чем я, - флегматично заметила Мария.
- Положим, и я в анхах понимаю меньше, чем ты, несмотря на то что у тебя военно-лингвистическое образование, а у меня – культурологическое. Но тебе не жутко лазить там по гробницам, когда тут в музеях творится такое?
У Марии вдруг возникло страшное, острое желание курить. Отработанным молниеносным движением она выудила из сумочки папиросы и зажигалку, и только затянувшись, взглянула на Лену.
- Археологи, - выпустила она вместе с дымом, - как и большинство учёных - самые политически индифферентные, бесстрашные и циничные люди. Если бы они не обороняли Каирский музей вместо штатной охраны, там даже по полу нечему было бы валяться.
На какое-то время она ощутила желание раскрыть Лене приходы по ночам египетского духа или археологической галлюцинации, что бы это ни было, но сейчас ей расхотелось. И это было очень своевременно, потому что не прошло и десяти секунд, как Лена вдруг, хитро улыбнувшись, оповестила:
- А у меня для тебя сюрприз.
Мария моментально заподозрила недоброе, увидав, как на лице Лены водворилось благопристойное выражение. Но она продолжала методично затягиваться, спокойно глядя в отстранённые Ленины глаза и ожидая окончания интриги, каким бы коварным оно ни было, пока собеседница вдруг не вскочила и Мария не увидела, как её заключают в объятия чьи-то загорелые руки в светлой рубашке. Подняв глаза, Мария увидела, что принадлежат они некоему кадру с забранными в хвост волосами и портфелем на одном плече, которого Лена в данный момент целовала в щёку. Кадр был хоть и загорелым, но не арабского вида, однако по его тёмным аккуратно собранным волосам, чуть азиатским глазам и мощному подбородку нельзя было сказать больше ровно ничего о его национальной принадлежности, а поскольку Лена ни одним словом не предвосхитила столь тёплого приветствия, Мария продолжала молча сидеть и ждать, на каком языке с ним заговорят.
- Это Александр, - объявила ей Лена по-русски, указывая гостю на третий стул. Мария недоверчиво глянула на него. – А это моя подруга Мария, переводчик, особо увлечённый египтологией. Александр по счастливому стечению обстоятельств сегодня заглянул в наш сонный «отель Калифорния».
- Очень приятно. Это счастливое стечение обстоятельств должно явиться... во сколько? – спросил Александр, окончательно лишая сомнений относительно своего происхождения.
- Через полчаса. Но ты имей в виду, она очень сентиментальна, и ты должен быть с ней предельно деликатным.
- Не вопрос, скажи только – и мне вполне хватит получаса, чтобы привести себя в сентиментальное, богобоязненное или томно-меланхоличное состояние. Что это ты пьёшь?
- Тебе сейчас нельзя, - отрезала Лена.
Александр сделал гримасу, слегка поманил пальцем официантку и заказал себе кофе. После этого он смерил взглядом чашку Марии с остатками эспрессо и неспешно поднял глаза на саму Марию.
- Вы поклоняетесь богине Бастет? – осведомился он.
- Нет, это просто кулон в виде кошки, - ответила Мария, вперив в него пристальный взгляд. Александр сидел прямо напротив, поставив локти на стол, и Мария отметила, что у него очень аккуратные красивые руки с длинными пальцами.
- Так вас зовут Мария? На всякий случай, чтобы я случайно не назвал вас каким-нибудь другим именем.
- В этом не будет ничего страшного. Я не рассержусь.
Александр улыбнулся, продолжая смотреть ей в глаза странным взглядом – словно этот взгляд охватывал разом всю Марию.
- Вы правы. Пока ещё повода нет.
Он на секунду отвернулся, потому что официантка уже поднесла ему кофе. Лена, вполне удовлетворённая этой завязкой разговора, осведомилась всё с той же странной коварной улыбкой:
- Как твои поиски восточного необузданного вдохновения?
- Нормально. Я был уже в четырёх барах.
- В четырёх? Где же ты нашёл в Каире бары?..
- Ну, в кальянных, как бы они ни назывались – всё равно там подают всё, что нужно. Кальянщики – самые прекрасные ребята: им не нужны демократия, чистота ислама и свержение правящего режима. Им нужны красивые женщины и хорошие кальяны. Хотя французский коньяк они, к сожалению, не умеют ценить.
- Только русские психопаты могут в разгар забастовок расхаживать по каирским улицам в поисках бара с французским коньяком, - заявила Лена, доканчивая коктейль.
- Не угадала. Вчера я видел на месте забастовки двоих американцев с фотоаппаратами.
- Это наверняка были Машины знакомые.
Мария сделала Лене сердитые глаза и не успела их спрятать от молниеносного взгляда Александра. Ну вот, сейчас начнутся расспросы.
- Маша, вы не из ФСБ? – спокойно со стартовой линии осведомился Александр, отпив глоточек кофе.
Мария ошарашенно посмотрела на него, оставив папиросу и размышляя, как ей следует на это реагировать.
- Вы молчаливы, уверенны и внимательны, как человек, работающий с военными. Лена сказала, что вы переводчик. Военный переводчик в стране, где происходит цветная революция, наводит на определённые раздумья.
- Я действительно военный переводчик, но к цвету революции в этой стране мы не имеем, к счастью, никакого отношения, - отрезала Мария. - Я приехала сюда с военными консультантами по проданным Египту вертолётам.
- Так вы увлекаетесь авиацией или египтологией?
- Ни тем и ни другим.
- А чем же?
- Музыкой.
- Вы играете?
- Только немного. На пианино.
Александр внимательно посмотрел на руки Марии.
- У вас длинные пальцы. Вы, наверное, играете Бет Харт или Джона Лорда.
- Не угадали. Рокзетте.
- Почти угадал, - заявил Александр и, вольготно откинувшись на спинку, пропел твёрдым тенором: - «What’s the time, seems it’s already morning...»
Мария наконец улыбнулась. Выражение лица Александра не поменялось, но что-то в его пронзительных глазах блеснуло – словно он мысленно отметил преодоление первого рубежа.
- А вы тоже музыкант? – спросила Мария намеренно банальным тоном.
- Я? Нет.
- Он художник, - не удержалась Лена.
Мария невольно ещё раз взглянула в его глаза, смотревшие сразу на неё, сквозь неё и вокруг неё.
- Откуда же такие тонкие познания в военной структуре? – осведомилась она, положив подбородок на тыльную сторону кисти и держа наготове папиросу в другой руке.
- А откуда увлечение египтологией? – отпарировал, не моргнув глазом, Александр.
- Вы всегда так безоговорочно доверяете Лене? - осведомилась Мария и зарядила затяжку.
- Я вообще безоговорочно доверяю женщинам, - сообщил Александр. – До тех пор, пока у меня с ними ничего не было.
Мария секунду помолчала. Потом заговорила отвратительным полуделовым тоном.
- Увлечение египтологией ограничивается камерой недавно открытой древнеегипетской гробницы, в которой меня пару раз попросили присутствовать как переводчика. Мне случилось провести там в одиночестве около получаса, изучая надписи и рисунки на древних стенах при свете одного факела.
Александр прикрыл глаза.
- Как жаль, что меня там не было, - протянул он.
Мария осеклась и вопросительно посмотрела на него.
- Я бы тоже с удовольствием поизучал египетские рисунки, - невинно пояснил Александр и достал сигарету.
- Вы тоже увлекаетесь египтологией? – осведомилась Мария с агрессивным намерением вытащить его на открытое поле боя и расстрелять в упор.
- Конечно. Особенно идеями Андрея Большакова о человеке и двойнике, - ответствовал Александр, не дрогнув ни единым мускулом и даже не сбавив невинности в своём тоне. – Вы знаете его? Он ученик Перепёлкина, известного советского египтолога. Написал целую книгу о загробном мире, который стоит за каждой египетской гробницей.
- Человек и двойник? – повторила Мария, смущённо откатывая огнестрельные орудия. Александр уже третий раз за разговор захватил её врасплох – кажется, в его багаже присутствуют материалы любой темы и калибра.
- Да. Двойник – это тот, кто изображён на стене гробницы, и он же – душа и имя ушедшего в мир иной. И все, кто его окружает, существуют в гробнице в виде имён и изображений, поскольку иных средств связи с живым миром у мертвеца нет. Как нет и у живых способа вновь увидеть его, кроме как воскрешая перед глазами его облик при звуке его имени.
Мария смотрела Александру в глаза, как зачарованная. Она хотела, чтобы он говорил дальше, но не знала, что ещё можно у него спросить. Александр чуть улыбался краешком рта, но не торопился продолжать, хотя его взгляд и не требовал никаких ответных реплик.
- Дорогой мой, - нарушила паузу Лена, - ты принял богобоязненный вид? Она уже идёт.
- Которая из них? – прежним тоном спросил Александр.
- Вон та, которая стоит у дверей.
- Как ты их различаешь, ведь они одинаковые в парандже до самых пят?
- Я ведь женщина, - многозначительно заметила Лена. - Идём быстрей.
Александр успел ещё раз внимательно посмотреть на Марию и кивнуть ей – больше тёплыми тёмными глазами, чем головой, - прежде чем Лена утащила его к дверям и ожидавшей подле них закутанной в одежды иностранной барышне. После этого она сразу вернулась за столик и потребовала два коктейля.
- Лена, - окликнула Мария. – Это был кто?
- Это был виконт де Вальмон.
- Кто, чё@рт побери?..
- Тише. Я тебе говорю, у нас тут появился первый просвет жизни и разнообразия. Саша – симферопольский виконт де Вальмон, способный сравнять с землёй самые неприступные крепости. Один бог знает, что у него намешано в крови, но мне кажется – это коньяк с кокаином.
- Он что, приехал сюда развращать арабских девиц?
- Нет, он их рисует. Ему удаётся уламывать девиц строгого ислама снять для него паранджу. А вообще он руководит консалтинговой фирмой в Краснодаре, а на досуге занимается художеством.
- И много уже на его счету художеств?
- Никто не знает. Он никогда не раскрывает своих натурщиц, а в Симферополе у него закрытая выставка – «Искусство под вуалью».
- С ума сойти, - сказала Мария. – Давай с тобой сегодня напьёмся?
- Так а для чего здесь, по-твоему, стоят два коктейля?..
- И нам никто не будет мешать? Ни митинги, ни древнеегипетские анхи, ни симферопольские донжуаны?
- Александр может присоединиться к нам через часок, когда явится отец этой эмиратской девицы. Но если у тебя есть возражения, мы можем и перейти ко мне в номер – всё равно моего мужа раньше ночи, судя по новостям, не ждать.
- Мне без разницы. Можно и с донжуанами, но только никаких осад, работ и медленных танцев не будет. Ибо я не желаю осквернять это святилище ханжеской благочестивости, где мы с тобой прожгли безвылазно и беспощадно столько длинных душных зимних вечеров, неоправданным распутством нравов. Только девочки, рок-н-ролл и дружба до гроба.
Лена внимательно посмотрела на Марию, как ей показалось – чересчур серьёзно.
- По-моему, я заказала тебе неправильный коктейль. Надо было чего-нибудь покрепче, - сказала она.
* * *
В Ритм-Блюз Кафе играл Эрик Клэптон. Было ещё рано для концертов, но сцену уже готовили – ставили мониторы, собирали барабанную установку. За дальним столиком у дверей на диванчике сидели две дамы. Одна из них была молодой поэтессой, восхищённой поклонницей французского барокко, рокершей и сотрудницей столичного литературного журнала Верой Сологубовой, а второй была лейтенант пограничной службы Аня Тарасова, в девичестве Яшина.
Поэтесса и автор литературных статей Вера Сологубова отпила пряного глинтвейна из красного вина и процитировала:
- Я сидел у окна в переполненном зале.
Где-то пели смычки о любви.
Я послал тебе чёрную розу в бокале
Золотого, как нёбо, аи.
Если Аня Тарасова, окончившая год назад Пограничную академию ФСБ, из которой были вынесены очаровательные фотографии из окопов в камуфляжном раскрасе и в автоматных лентах на маршброске, внешне напоминала Мадонну Микеланджело, то Вера Сологубова легко могла сойти за натурщицу любого из портретов Рафаэля. Пять столетий истории, казалось, не имели никакого воздействия на это чистое лицо, наполненное одухотворённостью Беатриче Портинари. При виде её присутствия в Ритм-Блюз Кафе хотелось занести туда клавикорды и арфу, чтобы Вера чувствовала себя как дома.
- Когда мы с тобой были здесь последний раз на Ганс-эн-розес трибьют, я пила какой-то недурной виски, - произнесло вдохновение Данте и Рафаэля, неторопливо смакуя глинтвейн. – Возможно, это следует повторить.
- Всё что хочешь. Я угощаю, - сказала Аня.
- Баронесса кутит и бражничает, - резюмировала Вера, прищурившись. – Когда я жила в Питере, один мой старый друг, постоянно околачиваясь без работы и живя в коммуналке, пил исключительно хороший алкоголь и закусывал исключительно дорогими сырами, правда, просроченными. Алкоголь он покупал, когда ему перепадал заработок, потом он шёл в дорогой гастроном, находил там просроченные товары и представлялся на кассе сотрудником «Контрольной закупки». Иногда ему давали с собой непросроченный сыр бесплатно.
- Ты до сих пор ещё не скучаешь по Питеру?
- Да как сказать. Я – дитя мира. Видишь ли, стагнирующая литературная аристократия Петербурга не оставляет никаких шансов молодым пробивающимся талантам, кроме выступлений в литературном кафе на Невском и квартирников с дешёвым вином и гитарой на Лиговке.
- А прогрессирующая московская богема наградила тебя золотой пальмовой ветвью, снабжает еженедельно французским коньяком для стимуляции вдохновения и тиражирует творения молодых талантов в масштабе континента?
- Нет, но она мне платит за литературные интервью деньги, на которые я могу иногда пить хороший виски в рок-барах. А вообще, ты, конечно, права: хорошо там, где нас нет.
Аня невольно снова вспомнила о границе с Донбассом. Она отпила ирландского кофе и сказала:
- Кстати, я хотела поговорить с тобой о литературе. Ты знаешь Татьяну Ижевскую?
- Неплохая московская поэтесса, правда, поэзии у неё довольно мало.
- А её романы ты читала?
- Кажется, нет. Хотя, может, один или два читала, не помню.
- Я наоборот – читала только романы. Но зато все. Ты знаешь, что она была военной журналисткой?
- Нет, этого я не знала.
- Да потому что никто о ней ничего толком не знает. Ижевская похожа на сектантку, состоящую одновременно в двух разных сектах. В её книгах постоянная смесь лирики с грубой реальностью. Она могла писать поэтическим языком, полным символизма, но при этом так, как будто всю жизнь прослужила в армии. Я хорошо понимала её, как будто она была моей сослуживицей. Она даже писала, кажется, о людях, которых я знала лично. Но при этом в её повествовании есть такое, что мне недоступно, понимаешь?
- Так часто бывает у писателей-поэтов. Знаешь, человек может быть функцией, но если он повязан искусством, то он всегда смотрит на мир в другой парадигме, как немножко поэт. К тому же она, кажется, неплохо играла на пианино и немного рисовала.
- Возможно, но погибла она в мае в Одессе от рук украинских националистов. Сгорела в Доме профсоюзов, где делала репортажи о ходе проведения референдума о федерализации. Ей было сорок восемь лет.
- Точно, теперь вспомнила. Я читала об этом.
- Ты никогда с ней не встречалась?
- Никогда.
- А вот тебе ещё одна закладка. Помнишь группу «Орлеанская дева»?
- Конечно. Ты мне её принесла, а потом подбирала мне аккорды, чтобы сыграть на гитаре.
- Точно. Ты сыграла?
- Я только сотворила жалкое подобие. Там волшебная соло-гитара вкупе с клавишами и божественным вокалом. Я слушала её тогда целый месяц, не переставая. Все восемь песен. Жалко, что больше ничего не было.
- Они распались в девяносто первом, через два года после того, как собрались. Записи, которые я тебе давала, были кустарного производства – у них не записано ни одной виниловой пластинки. Но они выступали на разогреве у «Арии», когда та приезжала в их город, и когда я это увидела на любительской записи, я облазила весь интернет, чтобы найти их единственный альбом с магнитной плёнки.
- Вряд ли можно встретить где-нибудь ещё такое сочетание преданности военному делу и музыке.
- Именно об этом я и говорю. Татьяна Ижевская – очень странная писательница, которую я понимаю легко. Мне иногда кажется, что она – мой прототип. – Аня на секунду задумалась, потёрла подушечкой пальца стол. – Когда после её смерти я начала искать о ней информацию, я в одной из автобиографий узнала, что она была знакома с вокалистом «Орлеанской девы» Эдмундом Милевичем, причём ещё с восьмидесятых. Но больше она об этом ничего не говорила.
- Очень интересно и чертовски загадочно.
- Именно, загадочно. Почти нигде нет никакой частной информации о ней, в основном только о её писательской и журналистской карьере и о работе в Пушкинском музее. Она по образованию была египтологом и знала три языка – английский, арабский и древнеегипетский. Во всех её книгах есть военные и либо музыка, либо Древний Египет. В последнем романе «Милый Бетховен», изданном незадолго до смерти, присутствует всё вместе. Конец биографии.
- Я должна признаться, баронесса, что ты меня положительно заинтриговала. А биохимическими анализами она не занималась?
- Вроде нет.
- Ну вот…
- Давай возьмём тебе виски, и я расскажу ещё одну интригующую историю, после чего ты сразу же забудешь, что это я тебе её рассказывала.
Несколько дней назад Аня встретилась с Валентином – опять в пабе, на этот раз на Большой Дмитровке. Она почти всегда устраивала встречи с друзьями в пабах. Причиной тому была не страсть к крепким напиткам, которые она, как и все курсанты Академии погранвойск, умела распознавать довольно неплохо, а патологическая неспособность общаться, если рядом играла современная эстрадная музыка. Мама Ани была скрипачка и в детстве убаюкивала её зачастую не колыбельными, а кантабиле Паганини, когда ей нужно было готовиться к концерту, а времени на репетиции не было и в помине. Аня с детства была бесконфликтным, но упорным ребёнком, поэтому, быстро научившись представлять себе музыку не так, как её представляло большинство жителей гарнизона, с тех пор безукоризненно блюла ей верность, мужественно и непоколебимо пережив эпоху Децла, Братьев Иванушек и «Руки вверх». После ей попалась школьница-поэтесса из Петербурга, которая объяснила, что не обязательно слушать всё время только Баха и Паганини, потому что несколько пассажей Баха прекрасно аранжируются в творчестве Deep Purple и даже в альбоме 85-го года воспроизведена органная «Токката и фуга рэ минор», а о Паганини группа «Ария» написала эпохальную вещь «Игра с огнём», начав её с металлической вариации двадцать четвёртого Каприза. Аня достаточно быстро превзошла своего учителя, поскольку была вооружена знанием английского и представлением об обертонах и модуляциях, и с тех пор будущая пограничница и начинающий поэт хранили нерушимый союз.
Валентин ничего не сказал о Качалове, но назвал имя женщины, которой он должен был передать флэшку. Аня позвонила ей на сотовый, сказав, что номер дали в редакции. Она знала не только телефон, но и адрес Елены, хотя предпочитала об этом сходу не сообщать. Валентин, по её мнению, знал немного больше, или мог знать то, чего не могла знать Аня. А интересоваться тем, что ты не можешь знать, умные люди в Аниной организации не станут. Тем более если этот интерес вызван человеком, знакомым с офицером ФСБ, который рассказывал о своей работе только то, что там белые двери с чёрными ручками.
Аня обтекаемо сообщила свою должность и начала с того, что немного приврала, сказав, что какое-то время работала вместе с Татьяной Ижевской по части её заграничной командировки. И, поскольку голос Елены явным образом обозначил готовность слушать, Аня слегка эскалировала интригу и напросилась встретиться с ней лично. Собеседницу окончательно покорила готовность Ани приехать прямо к ней домой – что в Москве вообще любят делать крайне редко, да ещё с учётом дислоцированности Елены за Варшавским шоссе – и они условились на вечер следующего дня.
Аню вышли встречать большой чёрный кот и дама слегка за пятьдесят с весьма стройной для своего возраста фигурой. Впрочем, и о возрасте Аня знала лишь из досье. Елена была программисткой и по свойственной её профессии привычке не старела. В её квартире царил философский бардак, играла чуть приглушённая музыка, напоминающая индийскую мантру, пахло ароматической палочкой, и где-то в глубинах комнат подавал едва уловимые звуки жизни муж, занятый администрированием какого-то большого и сложного софта.
Аню провели на кухню и угостили чаем, и там она, не прибегая уже больше к лицемерию, коротко рассказала Лене об инциденте на границе и о своём желании найти следы давно пропавшего из поля зрения отца. Лена удивилась. Она не знала никакого журналиста Качалова, и ей никто не передавал никакую флэшку. Тем более с дневниками. Валентин намекнул, что там могли быть дневники Ижевской. Личность Качалова и возложенная на него миссия стали окончательно непонятны, а Лена в качестве наследницы тайн Ижевской себя не оправдывала.
В редакции журнала Ане показался более-менее здравомыслящим только один человек – некто Василий, главный редактор по части политики. Он был единственным, кто не казался всецело поглощённым собой и вызвал у Ани подозрения. Но от темы Татьяны он как-то лихо увильнул.
Лена не моргнув глазом развеяла эту загадку, стоило только Ане заговорить о главреде.
- Вася был влюблён в неё ещё с девяностых, когда она ездила от журнала на Кавказ. Она тогда отказала ему, и с тех пор он был на неё в обиде.
Татьянина подруга могла кривить душой или Валентин мог ошибиться с адресатом, но следующая фраза, которую произнесла Елена, провожая Аню к двери, разубедила её в этом.
- Если вы хотите найти Танины дневники, они могут храниться у её ростовской подруги Софьи. Таня несколько лет жила в Ростове и на Украину тоже ехала через Ростов. Я могу дать вам Сонину электронку, только мой вам совет – если вы хотите что-то от неё получить, не рассказывайте ей о вашем отце. Её брата недавно убили в Луганске, незадолго до Тани, и она может несколько враждебно относиться к украинцам.
Лена говорила спокойно, как человек, привыкший прекрасно владеть собой, но по какому-то тёмному огоньку в её зорких глазах Аня поняла, что она всегда знает больше, чем говорит, и в этом случае мудрее будет её послушаться.
Вера отпила виски. Её глаза уже блестели, а голова покачивалась в такт Гари Муру. Тарелка сырных ёжиков посреди стола наполовину опустела.
- Ты хочешь найти записи Ижевской?
- Да.
- Но зачем?
- Там может быть отец. Есть информация.
Ей самой было ясно, что это настолько зыбко, что почти ложь, но ложь только наполовину. Аня с детства была одинокой. Сначала она была одинока из-за любви к классической музыке, потом – из-за ощущения беспомощности перед судьбой, которая водила её из гарнизона в гарнизон, а теперь она была одна, потому что мужчина, которого она встретила и полюбила во время учений и за которого вышла замуж, отбывал командировку на границе с Донбассом. Отчим тоже был пограничник, он до сих пор служил, и то, что Аня поступит в Академию погранвойск, где у него связи, было решено ещё до окончания школы. Её куда-то вела судьба, и она следовала слепо, потому что знала, что кто-то или что-то за ней стоит, кто-то за неё решил, и она рада этому, потому что он дал ей многое. Это был её путь, и она даже не пыталась его переиграть.
Но вот вокруг непонятные люди, которые живут в каком-то межзвёздном пространстве – лети, куда хочешь, и может, тебя разорвёт, а может, откроешь новую звезду, или врежешься в другую такую же точно планету, с рождения обречённую на бесславную гибель. Они создают и распускают музыкальные группы. Пишут книги и ездят на Донбасс по собственной воле. Не знают ничего о тёмном закулисье, где решаются их земные судьбы, но как-то всё же ощущают себя свободными. Аня по эту сторону закулисья знает о нём и должна молчать. Но это не даёт ей свободы, наоборот – она превращается в винтик огромной машины человеческой истории. Но ведь есть в её титановом сплаве с откалиброванной резьбой высшей пробы что-то такое, что больше неё и всей этой машины.
Что же тут ответишь Вере? Пограничница, увлекающаяся музыкой и литературой, вдруг страстно заинтриговавшаяся судьбой полувоенной романистки-поэтессы. Вся служба Аниного рода войск состояла из потенциальных загадок. Загадка под кодовым названием Ижевская тянула за собой много такого, что неудобно пробивать по базам; но самое главное не это, а то, что сама Аня оказалась такой же точно загадкой, которую по базам почему-то не пробить. Вообще далеко не все загадки человека пробиваются по базам, а некоторые не пробиваются никогда. И Ижевская – прекрасно об этом знала. Аня думала иногда по ночам, что Татьяна способна была рассказать ей, чего она избежала в своей регламентированной жизни и кем могла бы стать. Они были как инь и янь, военнослужащая-романтик и военная романистка, и то, что Татьяны уже несколько месяцев не было в живых, тайным образом укрепляло доверие к ней.
- Татьяна Ижевская знала моего отца, - повторила Аня. – Ни в одних хрониках редакций, где она работала, он ни одним словом не упоминается. А в её личных записях он может быть. Ей теперь уже всё равно. А я хочу найти её. Ведь она не скрывалась по-настоящему, если передавала кому-то флэшку со своими дневниками.
- А ты уже говорила с журналом?
- Сразу, как прошла статья о её смерти. Журнал работал с ней лишь по случаю, у неё не было там постоянной работы и постоянных друзей, хотя она очевидно немало общалась с представителями Минобороны. Она не имела страниц в соцсетях, за исключением фэйсбука – но там с ней общались все подряд: иностранцы, поклонники, журналисты, военные, писатели, музыканты. Нелегко определить, кто из них мог знать о ней больше остальных.
- А ты не можешь взломать её почту? – увлечённо спросила Вера, отхлёбывая виски.
- Нет, - ответила Аня и достала сигарету. Она никак не могла бросить.
- Почему?
- Потому, что я пограничница, а не хакер и не особист. И потом, за кого ты меня принимаешь? За Джеймса Бонда?
- Ну, ладно. Просто я думала, тебе подобные вещи несложно выяснить.
Аня закурила и покачала головой.
- Личные вещи всегда сложно выяснять. А я сейчас хочу выяснить трижды личную вещь – Ижевской, мамину и мою.
- Знаешь, ты мне сейчас навеяла сценарий романа, который я давно мечтала написать.
- Начались романы. Ну, напиши после того, как мы закончим расследование.
- А кто это – мы?
- Ты и я. Я хочу попросить твоей помощи.
- Надо же! Спецслужбам нужна помощь поэтессы в расследовании по делу военной журналистки. Галантерейщик и кардинал спасут Францию!
- Мне нужно списаться с Софьей из Ростова. Про поиски отца ей говорить нельзя, остаётся только выдать себя за коллегу Ижевской, собирающую материалы для посмертной монографии о её жизни. С этим я точно не справлюсь, я понятия не имею, как ведут себя писатели и журналисты. А ты умеешь разговаривать, как они.
- Тебе надо, чтоб я написала Софье письмо?
- Чтобы ты вела с ней переписку. Нам нужно уговорить её поделиться записями, а потом, возможно, поехать в небольшой отпуск в Ростов. Если ты, конечно, не возражаешь.
- Да чё@рта с два я буду возражать! Но если у меня ничего не получится с перепиской...
- Не переживай, тогда надо будет попробовать другие варианты. Искать через военных.
Они немного помолчали, Вера – допивая виски, Аня – пуская дым в мутный воздух блюзового бара, где уже выносили на сцену микрофоны и подсоединяли гитарные шнуры.
- Останемся послушать или пойдём? – спросила Вера, оценивающим взглядом окидывая сцену.
- Пойдём. Эксперименты с китайскими телекастерами я уже слышала. К тому же мне долго выбираться из Москвы.
Аня расплатилась, и они вышли на прохладный вечерний воздух. Вера пребывала в задумчивости, сложно определить – вызванной виски или услышанным полуготовым романом. Она мурлыкала себе под нос Гари Мура и бормотала какие-то строчки на латыни.
- Знаешь, баронесса, - изрекла Вера, когда они дошли до Аниной машины. – Ты меня в самом деле положительно заинтриговала.
Алина Александрова. Редактировал BV.
======================================================
Желающие приобрести роман обращаться: alina.tribal@gmail.com =====================================================
Друзья! Если публикация понравилась, поставьте лайк, напишите комментарий, отправьте другу ссылку. Спасибо за внимание. Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно! ======================================================